Эволюция снабдила сложные организмы системой болевых рецепторов и нервных путей, мгновенно доставляющих сигнал от повреждённой конечности к мозгу. Боль — это не страдание ради страдания, это механизм выживания, принуждающий организм отдернуть руку от огня или остановиться при переломе. Земля, рассматриваемая как единый планетарный организм, также обладает своей системой сигнализации. Изменение химического состава океанов, рост температуры атмосферы, учащение экстремальных погодных явлений, смещение магнитных полюсов — всё это эквиваленты болевых импульсов, посылаемых в «центральную нервную систему» системы. Однако её доминирующий биологический компонент, человечество, эти сигналы в подавляющем большинстве не воспринимает. Инстинкт самосохранения целого, который логично было бы иметь органелле, полностью зависимой от жизни клетки-носителя, оказался подавлен. Это не случайность, а результат тонкой и эффективной работы.
Механизм этого «выключения» многослоен. На биологическом уровне эволюция не предусмотрела для человека прямых сенсоров, реагирующих на повышение средней глобальной температуры на 1.1°C (данные IPCC) или на снижение pH океана на 0.1 единицы (что соответствует росту кислотности на ~30% с начала индустриальной эпохи). Мы физически не можем почувствовать это кожей. Боль от кислотного океана ощущает коралловый полип, растворяясь в нём, но не человек на берегу. Боль от истощённой, мертвеющей почвы чувствует дождевой червь, но не фермер, вносящий в неё очередную порцию химических удобрений для поддержания краткосрочного урожая. Наш врождённый инструментарий чувств эволюционировал для реагирования на непосредственные угрозы: приближение хищника, резкий звук, личную боль. Медленный, растянутый на десятилетия кризис целой системы остаётся за порогом восприятия, подобно неслышимому инфразвуку. Это первая, естественная линия обороны системы против осознания её состояния: наша биология не приспособлена к масштабу проблемы.
Но недостаточность биологии была бы ничем без второй, социально-культурной надстройки, которая не просто игнорирует сигналы, а активно перекодирует их. Если боль нельзя почувствовать непосредственно, её можно сделать абстракцией, цифрой в отчёте, темой для академической дискуссии или политических споров. Здесь вступают в силу методы управления восприятием реальности. Страх перед системным коллапсом, который должен был бы стать мощнейшим мотиватором, направляется в безопасные или выгодные для текущего порядка русла. Его переводят в страх перед потерей работы (если закрыть угольную шахту), перед экономическим спадом (если ограничить производство), перед «другими» (странами, которые не выполняют гипотетические квоты). Таким образом, подлинный источник боли — агония целого — подменяется набором мелких, управляемых социальных тревог. Это классическая операция по рассеиванию внимания и перенаправлению энергии. Вместо вопроса «Как остановить гибель организма, частью которого мы являемся?» навязывается бесконечный цикл вопросов: «Как сохранить свои доходы?», «Как обеспечить энергетическую независимость?», «Как не отстать в гонке?». Реакция на боль становится не бегством от огня, а торгом о том, кто будет платить за лечение ожога, пока дом продолжает гореть.
Кульминацией этого процесса является нормализация состояния хронической болезни. Постоянный фон экологических катастроф, ежегодные «самые жаркие годы в истории», новости об исчезновении видов становятся информационным шумом — чем-то вроде тиннитуса, фонового звона в ушах, к которому мозг привыкает и перестаёт замечать. Это достигается через ритмичное, дозированное предъявление информации, лишённой контекста целого. Каждая экологическая катастрофа подаётся как локальный инцидент (пожар в Сибири, наводнение в Пакистане), а не как симптом системной лихорадки. Эффект достигается не через запрет информации, а через её избыток и фрагментацию, что парализует способность к синтезу и действию. Мозг, перегруженный разрозненными сигналами бедствий, защищается апатией — это его последний способ сохранить работоспособность. Инстинкт самосохранения целого окончательно отключается не из-за жестокости, а из-за когнитивной перегрузки и искусственно созданной беспомощности.
Центральную роль в этом подавлении играет процесс расхищения подземных ресурсов. Это не просто «вредная деятельность» — это акт, который физически и символически разрывает возможную нейронную связь между органеллой и клеткой. Добыча нефти, газа, металлов, редкоземельных элементов — это прямое изъятие строительных блоков и энергетических резервов, которые планета аккумулировала миллиарды лет для поддержания своих долгосрочных структурных и, возможно, репродуктивных циклов. Когда эти вещества извлекаются, сжигаются и рассеиваются в виде товаров и отходов с коротким жизненным циклом, происходит необратимая примитивизация системы. Это эквивалентно тому, как если бы митохондрии в клетке начали расщеплять не глюкозу, а белки цитоскелета и фосфолипиды собственной мембраны для получения сиюминутной энергии. Система теряет не просто ресурсы, а сложность, структурную память, потенциал к восстановлению.
Это хищение, будучи основой современной экономики, создаёт мощнейший отрицательный импульс обратной связи. Оно генерирует краткосрочное благополучие и комфорт для части «митохондрий», которые интерпретируют этот комфорт как признак «здоровья» и «правильности» пути. Боль от этого процесса для планеты — сотрясение недр, отравление грунтовых вод, разрушение ландшафтов — успешно локализуется и маркируется как «неизбежная цена прогресса» или «вопрос экологической безопасности», решаемый технократическими методами. Таким образом, самый разрушительный акт физически блокирует осознание его разрушительности, подменяя его нарративом развития и роста. Чем больше мы забираем, тем громче нам говорят, что мы на правильном пути, и тем глубже погружается в кому инстинкт, который мог бы запротестовать.
Как должно быть правильно? С биологической точки зрения правильно — это состояние синхронизации. Органелла, понимающая себя как часть целого, должна быть «настроена» на гомеостаз клетки. Её «удовольствие» или «успех» должны быть привязаны не к скорости потребления ресурсов, а к стабильности ключевых параметров системы: чистоты внутренней среды (гидросферы, атмосферы), целостности защитных оболочек (магнитосферы, озонового слоя), разнообразия и здоровья других компонентов. Это означало бы наличие врождённого, не требующего доказательств ощущения, что боль планеты — это наша боль. Что лесные пожары — это открытая рана на нашей коже, а пластиковый остров в океане — тромб в нашей кровеносной системе.
Разумность в таком контексте — это не интеллектуальное упражнение, а практический инструмент компенсации утраченного инстинкта. Поскольку мы не можем почувствовать повышение кислотности океана, мы должны понять его через данные и принять это знание как личное ощущение угрозы. Поскольку мы не слышим крик вырубаемого леса, мы должны осознать его функцию для дыхания системы, частью которой являемся, и воспринять его потерю как начало удушья. Это холодное, расчётливое замещение утраченного биологического механизма искусственно созданной, но оттого не менее обязательной, когнитивной схемой. Человек, как потенциально разумная органелла, должен сам стать своим болевым рецептором и нервным pathway, переводящим данные спутников и химические анализы в категории личного выживания. Вывод из этого понимания прост и беспощаден: либо мы встраиваем эту схему как новый базовый инстинкт, либо продолжаем быть слепыми и глухими компонентами патологического процесса, ведущего клетку не к делению, а к амитотическому распаду — хаотичному, нежизнеспособному разрыву, после которого ни о каком «правильно» речи быть уже не может.
#ВыключенныйИнстинкт #БольПланеты #РасхищениеНедр #Синхронизация #АмитотическийРаспад
#SwitchedOffInstinct #PlanetaryPain #ResourcePlunder #Synchronization #AmitoticBreakdown