Из рассказа генерал-лейтенанта Петра Федоровича Демора
В первой половине 1820-х годов, кипели работы по созданию военных поселений. Известно, что исполнителями их были большей частью артиллерийские офицеры, так как Аракчеев почему-то недолюбливал инженеров и эти последние были только составителями смет и проектов.
Аракчеев зорко следил за производившимися работами, поощряя "по своему" усердных и карая нерадивых. Офицеров, желавших служить в поселениях, почти не встречалось, и они были переводимы туда, большей частью, по распоряжению начальства, т. е. по указанию графа или по рекомендации тех начальников, которым он более доверял и вот такая доля выпала и на артиллерийского поручика Долгорукова (здесь не князя), даровитого, бойкого и смелого молодого офицера.
Он служил где-то на юге и волей-неволей, по последовавшему приказу "о переводе его в военные поселения", был немедленно отправлен к месту назначения. Это было в исходе зимы. Проезжая по почтовой дороге от Москвы до Новгорода, Долгоруков вечером остановился на одной из почтовых станций, чтобы погреться чаем.
Покончив эту операцию, он стал собираться в дальнейший путь, как вдруг зазвенел почтовый колокольчик и храп остановившихся под окнами лошадей дал знать о прибытии на станцию нового проезжего, а вслед за тем вошел в комнату пожилой господин, в помятой артиллерийской фуражке, закутанный в поношенную енотовую шубу.
Вновь прибывший проезжий, пытливо осмотрев Долгорукого, приветливо поклонился ему и Долгоруков почтительно ответил на поклон старика.
- А, артиллерист, мое почтение, куда едете? - спросил проезжий.
- В военные поселения, - был ответ.
- А, к Аракчееву, ну и хорошо, - заключил проезжий, усаживаясь на кожаный диван.
- К сожалению, ничего не предвижу в этом хорошего, - с горечью возразил Долгоруков.
- Да почему же так, или служба там тяжела?
- Не служба, а жизнь. Кто не знает графа, этого жёсткого и жестокого человека, у которого нет сердца, который не ценит трудов своих подчиненных, не уважает человеческих их прав, - с горячностью заключил Долгоруков.
- Вот как; а я так знаю, что Аракчеев только лентяев и вертопрахов не любит, пьяниц и мотов преследует, а хорошему слуге у него хорошо, - протяжно проговорил проезжий, пристально глядя на Долгорукова.
- Хорошо слуге, который льстит ему, слуге, который…
- Смеленько, смеленько, молодой человек, смеленько осуждаете человека, которого знаете только по слухам, - несколько сурово заметил проезжий.
- Не я один осуждаю его, - поспешил оправдаться Долгоруков, торопливо собираясь выйти из комнаты.
- Мое почтение, желаю счастливого пути, доброй службы и советую не слушаться дураков. Может быть увидимся, - проговорил незнакомец на прощальный поклон Долгорукова.
В воротах, при выходе его на улицу, прошмыгнул кто-то мимо его, в военной шинели и в фуражке солдатского покроя, и прошел на крыльцо станционного дома. "Это слуга проезжего", - подумал Долгоруков и злая догадка промелькнула в его голове. Последние слова проезжего, "может быть увидимся", - несколько его озадачили. "А что, если это сам Аракчеев, - невольно подумалось ему, - вот попался".
Но почтовая тройка тронулась, зазвенел колокольчик, Долгоруков помчался и на другой день, вечером, путник был уже у цели своего путешествия.
Явившись к новому своему начальству, он узнал, что все прибывающие на службу в поселенья должны были непременно представляться самому графу и как граф накануне выехал в южные поселения, то Долгорукову предстояло исполнить этот долг по возвращении его.
Известие, что Аракчеев уехал накануне, - неприятно отозвалось в ушах Долгорукова и теперь он был вполне убежден, что в дорожном незнакомце встретил страшного своего начальника.
В течение трех недель, Долгоруков был без дела, однако, никому не промолвился "о своей встрече", ожидая разрешения своей догадки и придумывая средства, как выйти из затруднительного положения, если бы эта догадка оправдалась.
Но вот, наконец, раз вечером, он получил форменную записку, содержащую в себе приказание: "Ваше благородие, имеете честь завтра, в 10 часов, представиться его сиятельству".
Тревожно проведена была Долгоруковым наступившая ночь. На другой день, за час до назначенного времени, он уже был в знаменитом Грузине, резиденции графа. Войдя в залу, назначенную для представления, Долгоруков нашел уже там двух-трех офицеров. Вслед за тем молча, тихо стали входить новые лица и скоро вся зала наполнилась военными чинами разных родов войск, начиная с генерала до прапорщика.
В зале царила глубокая тишина, нарушаемая изредка порывистым шёпотом старших чинов. У одной из запертых дверей стоял навытяжку офицер в парадной форме: это был дежурный. Дверь, на которую часто обращались взоры присутствовавших, - вела во внутренние покои графа. Но вот дверь отворилась, все встрепенулись и из нее вышел какой-то генерал с бумагой в руке.
- Клейнмихель, - шепнул Долгорукову сосед его. Клейнмихель был начальник штаба военных поселений. Генерал, раскланявшись с присутствовавшими генералами, развернул бумагу, оказавшуюся списком представляющихся графу и стал по ней приводить длинный строй их в порядок вокруг залы. Окончив эту проверку, Клейнмихель удалился в заветную дверь, а в зале снова водворилась мертвая тишина.
Не прошло и пяти минут, как та же дверь снова отворилась, и из неё вышел старый генерал, сопровождаемый Клейнмихелем.
Сердце бедного Долгорукова дрогнуло и крепко забилось: это был он, проезжий, встреченный ими на станции, это был сам Аракчеев, которому Долгоруков высказал, о нем же самом, столько дерзких истин.
Аракчеев, войдя в залу, остановился, суровыми взглядом обвел всех присутствующих, как будто отыскивая кого-то взором и Долгорукову показалось, что этот обзор заключился на нем.
Но вот началось представление. Генерал Клейнмихель, по списку, именовал представляющихся: граф одних обходил молча, другими выражали за что-то свое одобрение, а некоторым строго выговаривал. Но вот дошла очередь и до Долгорукова. Начальник штаба громко прочел: - Поручик Долгоруков, переведенный из…
Аракчеев не дал докончить генералу его доклад.
- Мое почтение, - сказал он Долгорукову полунасмешливо, и тот отдал ему почтительный поклон.
- Мое почтение, - повторил граф, с особенным ударением и тот снова повторил такой же поклон.
- Мы с ним старые знакомые, - сказал Аракчеев, обернувшись к начальнику штаба. - Не так ли? - обратившись снова к Долгорукову и пристально глядя на него, спросил его граф.
- В первый раз имею счастье представляться вашему сиятельству, - смело ответил Долгоруков.
- Как в первый раз? А помнишь станцию на Московской дороге? Помнишь, как ты "честил" меня?
- Я говорил с "проезжим", ваше сиятельство.
- О, да ты, я вижу, молодец на слове, каков-то на деле? Повторяю тебе, что Аракчеев дураков и лентяев не терпит. Пусть он будет, по-твоему, такой-сякой, а посмотрим, - ты какой.
- Петр Андреевич, - обратился граф к Клейнмихелю, - поручить поручику Долгорукову постройку номера… При этом Аракчеев назвал номер предполагавшейся постройки какого-то нового здания, близ самого Грузина.
Во все время этой сцены в зале царила мертвая тишина.
Отдав это приказание относительно Долгорукова; затем пасмурно, с места, обозрев, все остальное собрание представлявшихся, Аракчеев удалился. Все стали расходиться. По выходе из дома, несколько лиц, обратилось к Долгорукову с расспросами "о знакомстве его с графом", и на объяснения свои о том, он выслушал предупреждение, - "будьте осторожны, вам предстоит тяжкое испытание".
Так как порученная ему постройка находилась близехонько от Грузина, то он догадывался о цели этого распоряжения и приготовился к борьбе со всякой случайностью. Наконец, настала сама пора работ и молодой офицер со всей горячностью предался порученному делу.
Отрешившись от всех знакомств, товарищеских связей, бросив все посторонние занятия, он только и помышлял о том, как выйти ему из того тяжкого положения, в какое он поставил себя своею опрометчивостью: он думал, что его труды и усердие все-таки укротят затаенный гнев графа.
Прошло несколько дней от начала его занятий, как вдруг граф пожаловал для осмотра работ.
Осмотрев их, и, не сказав ни слова, удалился. Не прошло и двух дней, - новое посещение графа, потом скоро не замедлялось и третье и все три - в равные часы дня. Долгоруков понял, что надобно не дремать, а быть постоянно настороже и вооружился терпением. Чтобы ещё ближе быть к работам, он расположился, бивуаком, в одном из рабочих сараев - и ночь только отдал себе.
С ранней утренней зарей он уже был на работах и с вечерней возвращался в свой сарай на ночлег, а граф неустанно посещал и посещал его, но всегда заставал строителя на месте работ. Уже Долгоруков слышал от графа и слово одобрения: "хорошо, молодец", и было за что. Работа под наблюдением Долгорукова действительно "кипела" и он далеко опередил своих товарищей по той же профессии.
В средине лета постройка была совершенно окончена и через неделю после того, Долгоруков, запиской был приглашен представиться графу.
- Ну, поздравляю тебя, - ты штабс-капитан, - обратился Аракчеев к представлявшемуся ему Долгорукову. Повторяю тебе, что Аракчеев лентяев и дураков не жалует, но усердие и труды оценивает.
Сказав это, граф тут же передал приказание генералу Клейнмихелю "о поручении Долгорукову новой работы". Как ни обрадовался Долгоруков чину штабс-капитана, который, в то время, весьма туго доставался в артиллерии, но едва ли не более был опечален новым поручением. Он не боялся труда, но его крепко возмущал надоедливый надзор за ним графа.
Но и новая работа была окончена и также благополучно, как и предшествовавшая, с тем же благоволением графа, и заключилась новой наградой Долгорукова.
Таким образом, два с половиной года тянулись тяжкие для него испытания и за это время он успел получить и чин капитана, и орден. Граф, видимо, благоволил к нему и даже отличал своим доверием, но, к несчастью, капитан Долгоруков "зазнался", - перед своим грозным начальником.
В то время, когда граф Аракчеев, увлекаемый идеей создать что-то необыкновенное из устройства военных поселений, так ревниво преследовал малейшее порицание этой идеи, он встретил в лице Долгорукова непрошенного, дерзкого противника своей заветной мысли.
Долгоруков находил, что устройство военных поселений, обращение мирных поселян с их потомством в пахотных воинов, не только не может принести пользы, но в будущем готовит непоправимое зло и грустные последствия.
От мнения Долгоруков перешел к делу: в обширной записке он изложил свой взгляд по этому предмету и критически отнесся к этому нововведению, пророча ему в будущем полную несостоятельность и самую отмену его. Эту несчастную записку он имел смелость представить черев начальство своему грозному принципалу.
История умалчивает, с каким чувством читал граф эту записку, но только она скоро возвратилась, по начальству же, к ее автору, с лаконической пометкой рукой Аракчеева: "дурак, дурак, дурак". Говорили, что и посредствующему начальству передача этой записки обошлась нелегко.
Но Долгоруков не угомонился. Оскорбленное ли самолюбие, уверенность ли в непогрешимости своего мнения, изложенного в записке, и наконец, не упрямая ли настойчивость, подстрекнули Долгорукова, но он успел, вероятно, при помощи врагов графа, довести свою записку до сведения императора Александра Павловича.
Государь прочитал записку и она была им обращена к графу Аракчееву, с такой приблизительной резолюцией государя: "Прочитал с удовольствием, нашел много дельного и основательного, препровождаю на внимание графа Алексея Андреевича".
Можно себе представить раздражение графа, в какое он был приведен дерзкой настойчивостью Долгорукого: и капитан Долгоруков исчез, бесследно исчез в одну ночь.
Ходили разного рода слухи, догадки и даже денщика его не оказалось на квартире капитана. Говорили, что в роковую ночь кто-то видел троичную повозку, отъезжавшую от квартиры Долгорукого, с ямщиком и двумя пассажирами. Поговорили-посудили, тихомолком, об этом событии, а капитан все-таки пропал, бесследно пропал.
Минуло около двух лет после исчезновения Долгорукого. Не стало императора Александра: воцарился Николай Павлович и совершилось падение всемогущего "временщика".
Появился наконец и Долгоруков, изможденный, убеленный сединами, со всеми признаками надломленной жизни. 2 года несчастный, жертва необузданного своеволия, томился в казематах Шлиссельбургской крепости. Произведенный в подполковники, с зачетом двух страдальческих дет в этом чине, он скоро переселился в вечность, около 1826-1827 гг.
И мне привелось один раз в жизни встретить всемогущего графа.
Это было давно, в лета моего детства, но и теперь еще, живо рисуется в моем воображении, - его высокая, сгорбленная фигура с мрачным выражением лица, закутанная в поношенную енотовую шубу, в треугольной шляпе, надетой на голове, как говорили тогда, шутя, "поперёк улицы", т. е. по форме.
Зимою, в начале 1825 года, мы с братом, новички-кадеты, шли с отцом около старого арсенала."Генерал", - сказал нам отец, напомнив этим, что мы обязаны были отдать честь, шедшему нам навстречу, военному офицеру.
Мы с братом остановились, повернулись во фронт, что сделал и отец наш, приложив руку к шляпе: он был в отставной военной форме.
- Мое почтение, - произнес сурово встретившийся генерал. Это ваши детки, - хорошо, молодцы, видно, что дети военного.
- Кто это? - спросил я отца, когда генерал прошел. Отец осторожно оглянулся назад и, наклонившись, шёпотом, таинственно произнёс: "Граф Аракчеев, - запомните его, он строгий, очень строгий человек". И мы запомнили его, а также наслышались и начитались, впоследствии, сказаний об этом "строгом человеке".