Самое сложное в любом примирении — это не произнести слова «давай попробуем заново». Самое сложное — сделать первый шаг после этих слов, когда обиды ещё свежи, а привычные модели поведения так и норовят вернуть всё на круги своя. Для Алисы и Марка следующим утром после их договора наступил момент истины. Теперь им предстояло не просто обсуждать, а вместе создавать. И их первая совместная репетиция в новом статусе «союзников» больше напоминала первые уроки танцев двух людей, говорящих на разных языках: один знает все шаги по схеме, а другой чувствует лишь ритм.
Урок первый: дисциплина. Алиса принесла не готовую партитуру, а чистые листы и план. «Мы разберём вступление, — объявила она. — Не всю часть, а восемь тактов. И будем работать над ними до тех пор, пока каждый звук не станет на своё место». Для Марка, привыкшего погружаться в музыку целиком, плыть по её течению, такой метод казался муравьиной работой — кропотливой и убивающей магию. Он застонал внутренне, когда она остановила его на третьем такте.
«Ты слышишь? — спросила она, её слух был настроен как микроскоп. — Левая рука берёт аккорд на долю секунды раньше, чем нужно. Это создаёт ощущение суеты. Нельзя. Это должно быть как удар сердца. Ровно».
Марк не слышал. Для него это была просто часть потока. Но он доверился. Он сыграл снова. И снова. На десятый раз его пальцы сами запомнили это «ровно». И когда он сыграл отрывок целиком, то с удивлением обнаружил, что музыка зазвучала… увереннее. Не изменилась по сути, но обрела внутренний стержень. Это было первое маленькое чудо — дисциплина не убила чувство, а дала ему опору. Он посмотрел на Алису, и в его взгляде впервые промелькнуло не сопротивление, а уважение. Она кивнула: «Вот видишь. Каркас. Без него здание рухнет, как бы красиво оно ни было украшено».
Урок второй: импровизация. Теперь была очередь Алисы выйти из зоны комфорта. Они дошли до лирической темы в разработке. Ноты предписывали piano (тихо) и legato (плавно). Алиса сыграла. Безупречно, технически совершенно, как на экзамене. Звук был чистым, холодным и абсолютно… безжизненным.
Марк помолчал, подбирая слова. «Эм… Алиса, а ты можешь представить, что играешь не ноты, а… ну, например, пишешь письмо? То самое, самое важное, которое боишься отправить?»
Она посмотрела на него как на сумасшедшего. «Я играю ноты, которые ты написал. Какое отношение к этому имеет письмо?»
«Попробуй, — настоял он мягко, но упрямо. — Сыграй эти восемь тактов так, будто ты не уверена, стоит ли писать следующее слово. Будто между нотами ты задумываешься. Сделай tiny-паузу… вот здесь».
Он показал место на нотах. Для Алисы сознательная «ошибка» в виде незапланированной паузы была кощунством. Но их договор обязывал. Она сжала губы и попробовала. Сыграла, попытавшись вложить в это странное «задумывание». Получилось натянуто и фальшиво.
«Нет, не так, — он не критиковал, а просто констатировал. — Ты слишком контролируешь. Дай пальцам немного свободы. Дай им чувствовать, а не выполнять».
Это было для неё самым страшным вызовом. Отпустить контроль. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и представила… не письмо. Она представила ту ночную мелодию из сада. Его игру. И попробовала повторить это состояние — не играть, а говорить звуками.
И когда она снова коснулась клавиш, что-то изменилось. Звук стал теплее, глубже. Пауза, которую она взяла, перестала быть ошибкой — она стала дыханием. Она открыла глаза и увидела, как Марк смотрит на неё с одобрительной, почти восторженной улыбкой. «Вот! — воскликнул он. — Вот оно! Ты же слышишь разницу?»
Она слышала. И это было потрясением. Она, Алиса, только что совершила импровизацию. Маленькую, почти незаметную, но настоящую. И это не разрушило музыку, а наполнило её чем-то, чего не было в нотах, но что должно было там быть. Её профессиональное «я» забило тревогу, но что-то другое внутри ликовало.
Обмен. Так и пошёл их день. Они работали не как учитель и ученик, а как два мастера, обменивающихся секретами своего ремесла. Марк учился у Алисы структурировать мысль, выстраивать драматургию, экономить средства выразительности для большей силы. «Не нужно десять красивых аккордов, если достаточно одного, но взятого в нужный момент и с нужной силой», — говорила она, и для него это было откровением.
Алиса же училась у Марка отпускать тщательно выстроенный план, слушать тишину между звуками, позволять музыке вести себя, а не вести её за собой жёсткой рукой. Он показывал ей, как один незначительный, на первый взгляд, звук может нести в себе целую гамму эмоций, если в него поверить.
К концу дня они не сделали и четверти того, что планировала Алиса по своему жёсткому графику. Но сделали нечто гораздо более важное. Они создали общий язык. У них появились свои, смешные термины: «играть по Алисиному» (идеально ровно и выверено) и «играть по Марковски» (с чувством и небольшим, осмысленным хаосом). Они научились не обижаться на замечания друг друга, потому что теперь видели в них не критику, а помощь в достижении общей цели — сделать музыку совершенной и живой.
Когда солнце начало клониться к закату, и они решили закончить, в студии повисла не усталая, а созидательная тишина. Алиса собирала вещи, и её взгляд упала на исписанные совместными пометками ноты. Это уже не была его партитура или её редакция. Это был их общий документ.
«Знаешь, — негромко сказал Марк, протирая клавиши рояля. — Сегодня было… хорошо. Неожиданно хорошо».
Алиса кивнула, не глядя на него. «Да. Продуктивно». Но в её обычно бесстрастном тоне прозвучала лёгкая, едва уловимая нота удовлетворения, граничащего с удивлением.
Они вышли из студии вместе. На улице пахло вечерней прохладой и дымком. Они шли несколько метров молча, каждый погружённый в свои мысли об этом дне.
«Завтра продолжим?» — спросил Марк у калитки.
«Конечно, — ответила Алиса. — Но начнём с разработки. И, Марк…»
«Да?»
«Завтра попробуй сыграть эту пассаж «по-Алисиному». Ровно. Без этого твоего… полёта. Иногда каркасу нужно быть просто каркасом».
Он усмехнулся. «Ладно. А ты в среднюю часть добавь немного «Марковского». Там не хватает… вздоха».
«Посмотрим», — сказала она, но в углах её губ дрогнула тень улыбки.
Они разошлись. Первый день настоящего совместного творчества был позади. Они ещё не стали идеальным дуэтом. Но они перестали быть противниками. Они стали коллегами. Учениками друг друга. И в этом был залог того, что всё остальное — возможно. Даже то, о чём они пока не смели и подумать.