"Мой отец зарабатывал в месяц рублей 50. Этого было недостаточно. Ссорились из-за куска хлеба. Отец пил запоем. Мать оправдывала его, жалела и на последние деньги покупала ему водки.
Отец не хотел отдавать меня на завод в рабочие, он хотел учить меня, вывести в люди...
Мне было 7 лет, когда отец умер; ему было 38 лет, из них он проработал 25 лет на заводе. После его смерти нам стало жить еще хуже; дедушка стал собирать милостыню. Хозяин завода назначил матери пенсию в 5 рублей в месяц.
Матери трудно было жить, но она не роптала, а говорила: «Другие хуже нас живут». Бывало, сварит горшок кашицы, подаст на стол; мы все съедим и опять не сыты, смотрит она на нас и плачет. Чтобы заработать немного денег, она шила, но времени у нее было мало. У нас и одежды порядочной не было. Шила мать нам платье из тряпок.
По вечерам нам давали по куску хлеба. Мы тут же начинали спорить, кому досталось больше.
Мать моя — женщина необразованная: она училась всего два месяца у дьячка, но любила ученье. Она убеждала нас: не собирать по миру хлеб, а удовольствоваться тем, что у нас есть. Несмотря на бедность, мать все же старалась дать нам образование...
Я завидовал другим детям, но никто из нас: ни братья, ни сестры — никогда не воровали, не курили. Мать не позволяла нам этого, а она имела влияние на нас.
Когда я кончил уездное училище, надо было работать, помогать семье. Мать в это время лишили пенсии. Зрение у нее было плохое: она много плакала. Матери не хотелось отдавать меня на завод. Отец работал всю жизнь на заводе и умер от ядовитых газов, да от них же он и пил запоем. Мать хотела устроить меня куда-нибудь в конторщики, но без протекции ничего не получалось. Пришлось поступить на тот же завод Курбатова, где работал отец, подручным слесаря.
Едва я пришел в мастерскую, как меня, пятнадцатилетнего мальчика, сразу запрягли в ночную и денную работу, часто непосильную, которую исполняли взрослые.
Заводская обстановка произвела на меня удручающее впечатление. Угнетающе действовали на меня оскорбления, которым подвергались рабочие. При входе на завод меня стали обыскивать, как вора. Грубо обращался со мной мастер, обижал и ругал меня циничными словами. После ласкового обращения матери я особенно остро чувствовал грубость мастеров.
Я уходил на завод рано утром и возвращался домой ночью. В 4 часа утра я вставал, не успев выспаться; идя, я дремал на ходу. Вся жизнь мне казалась пыткой. Мне хотелось умереть.
Я очень любил и жалел мать. Она в первый раз вздохнула свободней, когда мы подросли. Но вот одного брата взяли в солдаты, теперь меня вы сошлете на каторгу, а у нее что останется? Слезы. Она еще не все выплакала.
Четыре года я проработал на заводе у Курбатова...
Я попросил прибавки жалованья — отказали. Взял расчет и перешел на завод к Доброву, обивал там пороги, просил целых два месяца. Товарищи смеялись и говорили: надо достать рекомендательное письмо к мастеру, иначе говоря, положить 10 рублей в конверт и подать его мастеру. Я не знал об этом, но, если бы и знал, не сделал бы, не дал бы взятки.
Взяточничество на заводах процветает. У мастеров есть даже особые поверенные из рабочих, которые принимают взятки и передают по назначению... Мастера дико обращаются с рабочими. При мне раз мастер избил литейщика, а затем пригрозил его уволить, если он подаст на него в суд...
Я видел, как на сормовских заводах калечили людей. Механик заставлял руками надевать ремень на шкив во время хода. При опасной работе, когда летели огненные стружки, нам не давали очков — рабочим выжигало глаза.
Все это, вместе взятое, произвело на меня удручающее впечатление. Мне хотелось помочь рабочим, но я не знал, каким образом это сделать..."
Это речь Петра Заломова, которую он произнёс в зале суда. Арестовали его за то, что организовал первомайскую демонстрацию в Сормове в 1902 году и нёс красный флаг впереди колонны манифестантов.
Приговор — пожизненная ссылка в Восточную Сибирь. Речь эта в своё время (в Советском Союзе) была эталонным свидетельством того, как жилось пролетариату при Николае II.
Собственно, она и объясняла причины, почему Самодержавие рухнуло и в городах народ радовался, узнав о свержении дома Романова. Пётр Заломов нынче благополучно забыт. Кстати, он являлся прототипом героя романа М. Горького "Мать" Павла Власова.
Нам в последние тридцать лет рисуют совсем другое прошлое, с балами, офицерскими мундирами и хрустом французской булки. А в качестве воспоминаний о том времени от низового народа обычно приводят выдержки из мемуаров Никиты Хрущёва, который возмущался, что в СССР получал меньше, чем при царизме, или Георгия Жукова, который перед Первой мировой шил в Москве шубы для состоятельных граждан и прилично получал.
Но это нисколько не объясняет подрастающему поколению, почему народ не встал на сторону царя, когда того отлучили от власти, если всё так было замечательно. Не поминается ныне и расстрел рабочей демонстрации на Лене и расстрел рабочей демонстрации в 1908 году в Златоусте. Не упоминается, почему у Николая было прозвище "Кровавый", а уровень уважения в обществе к 1917 году, к государю, на третий год войны, был примерно равен нулю. Власти сейчас вообще не выгодно что-то объяснять и упоминать революции, они, в некотором роде, табуированы.
Справедливо будет отметить, что в советское время никто в печати и не рассуждал о том, что кто-то, кроме господ дворян и капиталистов, мог жить при царизме хорошо (книгу с воспоминаниями Жукова, отпечатанную Воениздатом, можно было купить только в гарнизонных магазинах "Военная книга"). Информация тоже подавалась с перекосами, с упором на то, о чём власти было выгодно и удобно сообщать. Но по крайней мере, это выглядело логично и убедительно.