Конец 2025 года вновь сделал Иран центром мирового внимания. Страна вступила в новый год на фоне самой серьёзной за последние годы волны протестов, которые из локальных экономических выступлений за считанные дни переросли в общенациональное движение. То, что начиналось как вспышка недовольства в торговых кварталах, быстро стало симптомом более глубокого кризиса — социального, политического и мировоззренческого.
От базара к улицам страны
Первые массовые акции начались в конце декабря в Тегеране, на Большом Базаре — историческом сердце иранской экономики и символическом пространстве, где традиционно проявляется общественное недовольство (базар вообще занимает особое место в иранской городской культуре). Повод был предельно конкретным: резкое падение курса риала и новый виток инфляции. Национальная валюта обвалилась до очередного антирекорда, а цены на продукты и базовые товары за короткое время выросли настолько, что многие мелкие торговцы и покупатели оказались на грани выживания.
Однако протест не задержался в рамках экономических требований. Уже в первые дни демонстрации распространились за пределы столицы и торговых районов. По сообщениям агентств и правозащитных организаций, акции охватили десятки городов и значительную часть провинций страны. На улицы выходили не только торговцы, но и студенты, рабочие, жители спальных районов — социальная база протеста быстро расширялась.
Эскалация и ответ властей
Столь же стремительно нарастала и жёсткость реакции государства. В ряде городов силы полиции и КСИР применяли спецсредства для разгона демонстраций, проводились массовые задержания. Правозащитные группы сообщают о десятках погибших и сотнях раненых, о более чем тысяче арестованных. Эти цифры трудно проверить независимо, но даже провластные СМИ в Иране не скрывают масштабов столкновений.
Руководство страны обозначило происходящее как «беспорядки» и «подрывную деятельность» (и автор материала склонен согласиться, потому что прекрасно знает каким образом и откуда создаются и дирижируются уличные протетсы). Представители судебной системы и силовых структур заявили, что к участникам протестов не будет проявлено снисхождение. Параллельно государственные медиа акцентируют тему «иностранного вмешательства», связывая волну недовольства с деятельностью внешних сил. Такая интерпретация хорошо знакома по предыдущим кризисам — она позволяет перевести социальный конфликт в плоскость национальной безопасности (коим он отчасти и является).
Экономика как спусковой крючок
Несмотря на политическую окраску нынешних событий, экономический фактор остаётся ключевым. Иранская экономика уже много лет живёт под давлением санкций, управленческих проблем и структурных перекосов. Обесценивание риала означает не абстрактные финансовые трудности, а ежедневное обнищание миллионов людей. Рост цен на продукты, лекарства и топливо делает кризис не теоретическим, а физически ощутимым.
Именно поэтому протесты начались не с лозунгов о реформе системы, а с криков о пустых кошельках и невозможности торговать. Но в иранском контексте экономическое почти неизбежно становится политическим. Когда государство десятилетиями заявляет о своей сакральной легитимности и миссии, оно берёт на себя ответственность не только за идеалы, но и за цены на хлеб, бензин и другие продукты.
От кошелька — к вопросу власти
По мере распространения протестов риторика участников стала меняться. В ряде городов звучали лозунги, направленные уже не против инфляции как таковой, а против всей системы принятия решений. Кое где были слышны призывы восстановить монархию Пехлеви (на смену которой и пришла Исламская Республика Иран) Этот переход — принципиальный момент. Экономический протест можно «погасить» точечными уступками. Политический кризис так не лечится.
Нынешняя волна отличается от многих предыдущих именно этим качественным сдвигом. Она объединяет усталость от бедности, раздражение от отсутствия перспектив и накопившееся за годы чувство отчуждения между обществом и правящими элитами. Молодёжь, составляющая значительную часть населения страны, всё меньше воспринимает официальную идеологию как ответ на собственные жизненные вопросы.
Международное измерение
Мировая реакция оказалась ожидаемо жёсткой. Западные правительства осудили применение силы против демонстрантов и вновь заговорили о правах человека. Некоторые страны выпустили предупреждения своим гражданам о рисках поездок в Иран. В ответ Тегеран обвинил внешние силы в подстрекательстве к беспорядкам и попытке дестабилизации.
Этот обмен заявлениями важен не только дипломатически. Он усиливает ощущение осаждённой крепости, внутри которой любое недовольство автоматически приобретает оттенок «измены». В такой логике компромисс с улицей воспринимается не как политика, а как капитуляция.
Что дальше?
Главный вопрос сегодня — не в том, подавят ли протесты силой. История Ирана показывает: аппарат принуждения способен на время вернуть контроль над улицами. Куда важнее другое — исчезнет ли сама почва для взрывов. Пока экономические и социальные причины сохраняются, любая стабилизация будет лишь паузой.
Нынешние протесты демонстрируют опасную для власти комбинацию факторов: широкую географию, социальную неоднородность участников и переход от бытовых требований к сомнению в самой модели управления. Это ещё не революционная ситуация в классическом смысле, но уже и не локальный бунт.
Иран входит в 2026 год в состоянии внутренней турбулентности. Перед режимом стоит дилемма: либо искать формы частичной трансформации, рискуя собственной идеологической монолитностью, либо и дальше делать ставку на силовое сдерживание, накапливая внутреннее напряжение. И в том, и в другом случае нынешняя зима уже стала рубежом. Она показала, что кризис больше не ограничивается экономическими показателями — он затрагивает само представление о будущем страны. Ясно одно - если режим хочет сохранить себя и государство, ему придётся меняться.