Я видела маленькую девочку. Она сидела на дороге и плакала. Золотые кудри намокли и распластались по лицу. Она смотрела на свои грязные загорелые ножки. Они были сбиты в кровь и в мозолях. Милое платьишко, некогда бывшее таким симпатичным и пригожим, стало потертым и рваным. На руках виднелись царапины и шрамы, но чудесные небесно-синие глаза сияли чистотой и добротой, густые черные ресницы окаймляли и оттеняли эту синеву. Мимо проезжали нечастые машины, они неслись выверенными маршрутами по направлению к большим городам. Небо посылало на землю то дождь, то солнце.
Фото: Jake Olson Studios
Девочка встала вновь. Неуклюже выпрямилась на своих усталых загорелых ножках, смахнула прядки золотых волос с лица и снова пошла в путь – туда, где люди. Искать, где есть человечность, сострадание. Заходила в дома богатых и именитых и не нашла там приюта. Ей кинули, как собаке, кусок хлеба и поставили мисочку с водой. Заходила и к бедным. Ей дали кукурузную похлебку со словами: «У нас для себя места не хватает», также оставили под окнами замерзать на холоде. Скиталась по улицам городов, сёл в поисках приюта. Бродила по лесам и лугам. Не было места этой маленькой девочке нигде, невозможно было пристроиться даже как собачонке, свернувшись клубочком. Когда силы покидали ее, садилась на лугу, и холодный воздух хлестал по уже раскрасневшимся щекам, и редкие снежинки падали на локоны. Или вот так брела вдоль дороги, пока силы не покидали окончательно, и она не устраивалась у обочины. Совершенно иссохла и изнемогла эта кроха.
Другая сестричка тоже ходила по земле. Выглядела старше и немного строже. В ее тонких чертах лица отражались непоколебимость и упорство. Умела убеждать, не доказывая. Нередко находилась при храмах. Регулярно навещала людей в больницах, приютах, тюрьмах, в разных святых, но и неблагополучных местах сия прекрасная юная дева являлась. Ее узнавали, но не всегда давали ей места. Уступали только маленький краешек стульчика, что стоял у окна, ну чтобы не мешала своим видом заниматься обычными делами. В отличие от первой сестры, не плакала, но ее тоже постоянно гнали и много угнетали. Не подсчитать, сколько раз подвергалась избиениям и нападкам, и никак не могла к этому привыкнуть. Вновь шла к людям, пыталась помочь, жалела людей, понимала, что без ее помощи они погибнут, но люди не хотели ее слушать и даже видеть. Только упорства этой девочке было не занимать, и это несмотря на то, что и ей доставалось. Когда-то, несколько десятилетий, ее не принимали на одной земле, а те, что принимали, приглашали тайком вечером на чай и слушали ее, сидя под распахнутым на время шкафчиком с иконами, который потом закрывали. Второй сестре было неприятно такое отношение, но она все равно осталась на этой земле. Потому как были такие, кто, не жалея и не боясь ничего, открыто ее принимал и после погибал телом.
Третья сестра усиленно стучалась в сердца. Всегда приходила тогда, когда вроде бы все кончено, и помогала. Будто ждала последней капли терпения человека и являлась указать, что не все еще потеряно. Сестра была возрастом почти, как и вторая. В ней не было столько наивности, как в первой, и она не была строга и подтянута, подобно второй, но всегда приходила, когда первая и вторая сёстры уже эти края посетили. Этой небольшой девочке было подвластно многое. Всегда приходила в страшном горе, даруя свет и поддержку. Никогда не проходила мимо мамочек, ждущих своих сыновей; родителей, желающих иметь детей; одиноких и больных стариков; скорбящих и болеющих; монахов, изнемогающих в бранях; мирян, страдающих от уныния. Надо признать, и ее часто прогоняли, насмехаясь над ее словами.
Бродили эти три сестры по свету, скитаясь от места к месту. Иногда находили себе приют, но чаще оставаясь без оного. Не роптали, не завидовали, продолжали тихо делать свое дело и скорбеть об ожесточении людей.
Так вышли они на лесную поляну. Здесь на деревьях лежал иней и сосны стояли, укутанные белоснежным покровом. Мороз, свиреп и кусач, расписал узорами небольшое окошко одинокого домика. Солнечный свет причудливо проникал из-за огромных ветвей. Здесь, в лесу под Саровом, они встретили свою мать – Софию. Она почти всегда находилась здесь. Застали сестрички свою матушку разглядывающей переливающиеся под нечастыми лучами солнца серебристые сугробы снега. Ибо в Премудрости много простоты. Рядом находилась хибарка, скрытая в густой чаще леса от глаз людских. Сестры рассказывали друг другу, как в какой-то момент времени им негде стало укрыться. Всем, одновременно. Никто их не хотел укрывать под своей крышей. Так они очутились здесь и отыскали свою мать, остались с ней. Матушка их, София, обычно обитала у людей благочестивых, постоянно находилась при странниках, мудрых старцах.
В этой заброшенной хибарке жил особый старец. Постом, молитвой, добродетелями угодивший Богу. Только он, кроткий и терпеливый монах, приютил их. Он укрыл всех трех скиталиц, которых не принимали люди, и мать их, Софию. Разделил с ними свою скромную трапезу – сушеную сныть и несколько сухариков, которые им отдал, поделившись с ними всем своим пропитанием. Несмотря на скудость этой снеди, они не остались голодными. Их согревало милосердное сердце старца, так просто и тепло их принявшего. Вдруг я поняла, что имя первой девочке – Любовь, вторую сестру зовут Вера, а третью – Надежда. Матерь же их – София.
Вместе стали на ночную молитву со старцем три странницы и их матушка. Молились с горечью в сердце о немощных, не принявших доброе в сердце своем. Как легка и благодатна была эта молитва, как тепла! Сколько боли и горя в последние годы видели эти странницы между людьми, в человеческих отношениях! И никто не хотел уступить, каждый хотел отстоять «свое верно», «свое правильно». Плакали и молились, клали поклоны. На рассвете в убогую хибарку постучали. На пороге стоял седовласый старик, в архиепископском облачении, в митре, его часто люди называют быстрым помощником и великим заступником всех сирых и убогих. Он вошел, отец Серафим его тепло принял, усадил рядом с образами, а сам пошел за водой студеной из колодца, чтобы дорогого гостя угостить.
Снова в дверь постучали:
– Молитвами святых отец наших, – раздался голос снаружи.
– Аминь, – ответствовал святой Серафим.
В батюшкину хибарку зашел смиренный монах, его называют игуменом земли Русской, и это истинно так. Он положил всем поклон, и собравшиеся все отвечали ему поклоном.
Сотворили они заутреню святителей, и вдруг во всем мире появилась надежда. Эти святые люди, живущие уже на два мира, вымолили прощение грехов людей. Горячими и слезными их мольбами, заступничеством Пресвятой Богородицы был дарован шанс, людям даровано время. Время, чтобы всё исправить. Вновь стала рождаться вера в сердцах, крохотные семена, а любовь указывала пути одних к сердцу других. Премудрость же венчала их всех.
Не сокрушайся, вера. Не скорби, надежда. Не плачь, любовь. Люди проснутся, главное, чтобы не было поздно. Снова дадут места в своем сердце, в своей душе, поступках – вере, надежде, любви и софии – Премудрости Божией. А до тех пор укрываться эти добродетели будут в заброшенных хибарках простых православных монахов, старцев, презревших попечение, но не умертвивших свои сердца.
________________________________________________
– Покается! – убежденно ответил Никола Угодник.
– Спасется! – твердо сказал Серафим.
– Будем молиться! – прошептал Сергий.
Отрывок из рассказа «Заутреня святителей» Василия Никифорова-Волгина, 1926.
Подать записку о здравии и об упокоении
ВКонтакте / YouTube / Телеграм / RuTube