Мы с Тирой внимательно смотрели друг на друга.
- Ты не понимаешь, что происходит, да? Боишься? – спрашивала я у нее.
А потом вдруг меня резко пронзила мысль: а может, все на самом деле наоборот? Может, она-то как раз все отлично понимает, а это мы, люди, пытаемся ставить диагнозы, подбираем лечение, что-то делаем, суетимся, копошимся… А она остается спокойной именно потому, что все знает. А боюсь и не понимаю на самом деле я…
Каждый раз, когда мы выходили из дома на «гигиеническую прогулку», Тира рвалась в вольер. Она еле-еле вставала и переступала порог, но изо всех сил устремлялась к своей стае, когда оказывалась на улице. И когда мы запускали ее туда, у нее тут же поднимался хвост и она гордо «разрезала» собой столпившихся вокруг собак. И дружна выла вместе с ними.
Это интересно: когда Снежку с каждым днем становилось все хуже и хуже, он успокаивался только тогда, когда оказывался с нами в доме, хотя тоже с детства вместе с сестрой рос в вольере. Тира же, напротив, всегда старалась быть поближе к стае, всегда шла в вольер, от которого ее приходилось силой оттаскивать (побритый живот и катетер в лапе не позволяли ей оставаться там на ночевку).
И сегодня Тира ушла… Но она до последнего была со своей стаей. Мы не повторили те же ошибки, что сделали со Снежком, когда отвезли его в отделение реанимации и интенсивной терапии, где его довели до такого состояния, что собака даже не узнала меня, когда я приехала с ним прощаться. Хотя даже тогда мне предлагали продолжить лечение, однако, увидев Снежка, я поняла, что это будет, скорее, пытка и издевательство над ним, а не терапия. К сожалению.
Тира ушла дома. В окружении всех тех, за кем она приглядывала и кого воспитывала. Среди тех, кто любил ее и уважал. Она ушла гордо, как и полагается настоящему вожаку.
Я не знаю, что думала стая, когда ее увозили. Но все провожали ее взглядом. Понимали ли они, что видят ее в последний раз? Осознавали ли, что происходит? Не знаю. Но мы не лишили их шанса проститься с ней. И мне кажется, что это правильно.
P.S. Но я никак не могу избавиться от чувства вины и досады за то, что мы доверились вроде как хорошим специалистам, заплатили большие деньги, а в итоге их лечение погубило нашу собаку. И я не могу не думать о том (по косвенным, разумеется, признакам и «задним умом»), что такой результат отчасти может быть отнесен к врачебной ошибке, к излишней самоуверенности – или к не совсем честному отношению и сокрытию от нас определенных рисков, которые имелись в нашем случае. Я не могу передать, как мне больно и обидно от того, что произошло. Но это то, с чем мне теперь тоже придется научиться жить…