В самом начале 2026 года президент провёл заседание Совета по стратегическому развитию и нацпроектам и вновь вернулся к теме ускорения экономики. Путин поручил кабинету министров вместе с Центробанком добиться в текущем году восстановления темпов прироста ВВП при одновременном удержании инфляции в диапазоне 4–5%. На поверхности — вполне привычное и даже будничное распоряжение. Но за ним угадывается куда более тревожная подоплёка: для Путина экономический рост перестал быть просто одной из ключевых задач — он превращается в вопрос выживания.
Еще в 2024–2025 годах в официальных заявлениях на самом высоком уровне делался акцент на подавлении инфляции, даже если это тормозит деловую активность. В июне 2025-го Путин открытым текстом говорил: «Ради удержания инфляции нам придётся временно пожертвовать ростом». Теперь — разворот на 180 градусов. И дело не в политике, а в статистике: Росстат зафиксировал в 2025 году первый после 2022-го квартальный минус — ВВП в IV квартале сократился на 0,7%. Годовой показатель составил скромные 3,2%, и тот почти полностью обеспечен военными заказами и бюджетными вливаниями в узкие отрасли, а не реальным наращиванием производственных мощностей и гражданских инвестиций.
Особенно настораживает ситуация в ключевых сегментах экономики. Добыча нефти в 2025 году упала на 2,1% относительно 2024-го — до 510 млн тонн. Такого снижения не было с 2020 года.
Обрабатывающая промышленность, на которую возлагались надежды в рамках политики импортозамещения, в 2023–2024 годах показывала рост (4,3% и 3,1%), но по итогам 2025-го ушла в минус — минус 1,2%.
Сельхозпроизводство, долгое время считавшееся «тихой гаванью», сократилось на 0,9%, а вал по зерну снизился на 4,5% — несмотря на сверхурожай 2024 года.
Машиностроение, в т. ч. оборонный сектор, оказалось в ситуации, когда есть спрос, но производственные цепочки «рвутся», отечественные комплектующие либо в дефиците, либо уступают по качеству. Как образно подметил Александр Широв, глава Института народно-хозяйственного прогнозирования РАН, в стране наблюдается «военная разновидность голландского синдрома: перегрев одного сектора разрушает всю остальную экономику».
И всё это происходит на фоне ускоряющегося технологического отставания от лидеров. Роспатент отмечает: число заявок на патенты в сфере ИИ и микроэлектроники в 2025-м выросло лишь на 5%, в то время как Китай прибавил 27%, а США — 18%. Доля российских работ в мировых публикациях по искусственному интеллекту сократилась с 1,9% в 2021 году до 1,1% в 2025-м.
На поле боя уже сейчас решают не количество танков, а уровень разведки, систем управления, киберзащиты, автономности и современных цифровых платформ. Отечественный промышленный комплекс пока не готов ни к масштабному внедрению таких технологий, ни к их стабильному производству под санкционным давлением.
Очевидно, что именно это подтолкнуло главу государства снова говорить о росте. Но поручение получилось внутренне противоречивым. С одной стороны, требуется ускорить отечественную экономику. С другой — инфляция должна оставаться в коридоре 4–5%. То есть глава ЦБ Эльвира Набиуллина фактически сохраняет свободу продолжать жесткую денежную политику.
Напомним, что ключевая ставка по итогам 2025 года составила 16%, и руководство ЦБ не спешит её снижать. Между тем Всемирный банк отмечает: при ставках выше 12% инвестиции в развивающихся экономиках за год проседают на 30–40%. В России вложения в основной капитал в 2025-м уменьшились на 2,3% — впервые за три года.
Многие президентские поручения звучат как лозунги. Например, создание «полного комплекса отечественных ИИ-решений» упирается в отсутствие своей элементной базы. Минцифры фиксирует: в 2025 году 98% серверных микросхем и чипов для дата-центров закупались за рубежом — в Китае, Вьетнаме и Малайзии. Даже гипотетическая «национальная ИИ-платформа» окажется построенной на чужом оборудовании. А без собственной полупроводниковой индустрии, как показывают Тайвань и Южная Корея, независимость в технологиях недостижима.
Аналогичная ситуация — с планами по расширению индустрии дата-центров до 2036 года. Потребление электроэнергии в этом сегменте растёт лавинообразно и, по оценке «Россетей», к 2030-му достигнет 35–40 ТВт·ч в год — именно столько сегодня потребляет весь Санкт-Петербург за год.
При этом требуется стабильное и качественное электроснабжение, чего в Центральной России с её изношенными сетями обеспечить крайне сложно.
В то же время в Кузбассе ежегодно добывают свыше 220 млн тонн угля, и значительная часть низкосортного топлива остаётся невостребованной. Вместо того чтобы гнать его к перегруженным портам, логичнее использовать на месте — для локальной генерации. По оценке Института энергетики и финансов, одна ТЭС на базе угольных разрезов способна давать 2–3 ТВт·ч в год при себестоимости 2,2–2,5 руб./кВт·ч — на четверть дешевле среднероссийского уровня. Это разгрузило бы логистику, создало бы базу для энергоёмких производств на месте и обеспечило бы заказами предприятия турбостроения. Например, загрузка «Силовых машин» в 2025-м составляла лишь 63%, при выручке 127 млрд руб.
Однако в поручениях президента нет ясных механизмов, источников финансирования и иерархии приоритетов. То же касается намерений «обелить» бизнес и улучшить собираемость налогов. По данным ВШЭ, теневая экономика в 2025-м достигла 18,2% ВВП — на 1,5 п. п. больше, чем в 2022-м. При этом налоговая нагрузка на легальный сектор — рекордные 34,7%. Без снижения административного давления легализация просто невозможна.
Социально-демографические инициативы — рост рождаемости, продлёнки, «активное отцовство» — воспринимаются скорее как ритуал. За три года на поддержку семей ушло свыше 3,5 трлн рублей, но суммарный коэффициент рождаемости падает: 1,42 в 2023-м, 1,38 в 2024-м и примерно 1,31 в 2025-м. Это ниже даже кризисного уровня начала 2000-х с учётом сжатия репродуктивной базы. Причины — не в объёме выплат, а в неуверенности в будущем: рост бедности населения, недоступное жильё, деградация медицины и образования. Параллельно идёт массовое «оптимизирование» социальной инфраструктуры — закрываются роддома, больницы, поликлиники, детсады.
Никакие курсы «ответственного отцовства» не заменят молодым людям ощущение перспектив.
Не менее показательно и противоречие во внешнеэкономической политике: при разговорах о суверенитете и импортозамещении даётся прямое указание «расширить импорт критически важных товаров, не имеющих российских аналогов». Это по сути признание провала в ключевых технологиях.
В 2025 году импорт станков с ЧПУ вырос на 41%, электронных компонентов — на 37%, оптического оборудования — на 29%. При этом доля отечественных машин в госзакупках держится на уровне около 22%. На практике импортозамещение в станкостроении часто сводится к переклейке китайских шильдиков: двигатели, манипуляторы, управляющие системы остаются зарубежными.
В итоге президентские поручения отражают не стратегию, а тревогу. Глава государства понимает: без технологического и качественного роста страна рискует утратить и экономические, и военные позиции. Но его распоряжения остаются декларациями, потому что реальные инструменты — кредитно-денежная политика, условия для инвестиций, промышленная кооперация, научная база — контролируются теми же людьми и институтами, чья линия и привела к нынешнему тупику. Пока не будет пересмотрена роль Центробанка, не стартуют масштабные программы реиндустриализации и не обновится экономическая команда, любые слова о росте так и останутся пустым звуком.