Пинг-понг
- «Мемуары — коварный жанр»,— говорит народный артист СССР, Герой Социалистического Труда Аркадий РАЙКИН в предисловии к книге своих воспоминаний, которую он только что закончил. «Во избежание двусмысленности, подрывающей доверие к мемуаристу, я не считаю нужным таить, что литератором не являюсь. Эта книга не написана мной, а рассказана и прежде всего — прожита». Литературная запись книги, отрывок из которой мы предлагаем вниманию читателей, принадлежит В. Семеновскому.
В ИСКУССТВЕ сценической миниатюры, «искусстве коротких ударов» (по выражению Всеволода Вишневского), по обе стороны рампы требуется реакция мгновенная. Это своего рода пинг-понг, где по самой природе игры невозможно тянуть время. Замешкаешься на какую-то долю секунды—и не отразишь подачу. Но спектакль лишь одна из многочисленных форм общения со зрителями. Вся жизнь артиста подчинена им. Без перерыва. Без регламента. Зрители приходят, пишут, звонят по телефону, подкарауливают тебя у служебного входа в театр, заговаривают с тобой на улице. Они благодарят, ругают, советуют, сами просят совета. Просят билеты и автографы. Предлагают новые темы. Требуют твоего безотлагательного вмешательства в тот или иной общественно важный вопрос. Рассчитывают на твою помощь в своих личных делах. Или ничего не просят, не требуют и ни на что не рассчитывают, а просто хотят поделиться с тобой своими радостями и огорчениями.
Ты — на виду, и они видят в тебе своего защитника или обвинителя (бывает даже так, что, узнав себя в твоих сценических персонажах, они искренне полагают, что являются конкретными их прототипами, что ты чуть ли не подглядывал за ними в замочную скважину). Так или иначе, они видят в тебе человека, обладающего реальной силой воздействия на других людей. Есть, впрочем, и такие, которым на все наплевать. Назойливые, бесцеремонные, добивающиеся контакта с тобой исключительно из праздного любопытства. До чего же досадно терять на них время! Но ничего не поделаешь — приходится.
Конечно, иной раз срабатывает чувство самосохранения. Хочешь отмахнуться, отделаться, сослаться на нездоровье или чрезвычайную занятость. И никто тебя не осудит за это. В конце концов вникать во все, с чем к тебе обращаются, значит ни во что не вникать. Но культивировать в себе подобное чувство ты не вправе. Незнакомые люди одолевают тебя? Но ты ведь сам этого хотел. Ведь это и есть та обратная связь, на которую ты так рассчитываешь, когда выходишь на сцену, Ты нужен людям, и этим сказано все. Когда ко мне обращается незнакомый человек, первая моя реакция — доверие к нему.
Мне порой говорят: что же ты делаешь?! Да это же наверняка обманщик; он явно что-то выгадывает, прося твоего заступничества или какого-нибудь одолжения. Я отвечаю: может быть и так. Но пока я не убедился, что это именно так, я не имею права так думать. Представьте, говорю я, что все, на что он жалуется,— правда?! Даже если на первый взгляд эта правда не похожа на правду...
КАК-ТО РАЗ получил я письмо от человека, находящегося в заключении. Он сообщал о себе следующее: бывший моряк, служил на Балтике, пользовался уважением товарищей, был на хорошем счету; в Ереване проживают его жена и дочь, которых он очень любит, а в тюрьме оказался по ложному обвинению. Дело было в Риге. Во время ночного дежурства он отказался пустить на корабль какую-то женщину, которую тайком хотел провести к себе в каюту кто-то из команды. Возникла перепалка Уходя, женщина пригрозила ему: мол, ты меня еше попомнишь. А затем подала на него в суд, инсценировав следы насилия. Парня судили и дали ему восемь лет.
В моем распоряжении была только его версия, и, конечно же, не исключалось, что он обманывает меня. Или — что тоже иногда бывает,— описываЯ ЭТУ ИСТОРИЮ В ВЫГОДНОМ для себя свете, верит, что все было именно так, как он рассказал. Но было в его письме что-то подкупающее. И я поверил ему. Я поехал в Ригу. Поговорил с теми, кто хорошо знал того моряка. Встречался и с местными юристами. Выяснил, что некоторые из них считают парня оклеветанным. В результате из Риги было направлено письмо в Прокуратуру СССР с просьбой о пересмотре дела. Стали заново разбираться и хотя не сразу, но все-таки доказали, что мой корреспондент невиновен. Потом меня вызвали в Прокуратуру СССР и в торжественной обстановке поблагодарили.
Конечно, из этого не следует, что я верю любому письму, любой жалобе. Но... правду чувствуешь, угадываешь ее. Иногда вопреки здравому смыслу, вопреки фактам, которые кажутся очевидными. Отчасти этому способствует профессия, многолетние занятия актерским ремеслом развивают наблюдательность. Впрочем, кто бы ты ни был по профессии, главное — быть внимательным к людям, бескорыстно внимательным. И тогда можно заметить, что сущность того или иного человека проступает независимо от его намерений. Бывает, он замыкается в себе, откровенничать не намерен и вообще как-то мало симпатичен с виду; а ты все равно чувствуешь это — порядочный человек. И наоборот, он может выглядеть весьма привлекательно, говорить только приятное, петь соловьем, а ты все равно видишь: жулик.
ОДНАЖДЫ в Ленинграде является ко мне в театр представительного вида мужчина в морской фуражке с кокардой. В изысканных выражениях просит прощения за то, что решился меня побеспокоить. И, рекомендовавшись сотрудником пароходства, отвечающим в профкоме портовиков за сектор культуры, произносит следующую тираду:
— Уважаемый Аркадий Исаакович, позвольте мне по поручению руководства морского порта обратиться к вам с просьбой. В следующее воскресенье в порт приходит дизель-электроход «Россия» с иностранными туристами на борту, и нам было бы очень приятно, если бы вы дали согласие выступить перед гостями.
Я смотрю на настольный календарь, где у меня отмечены все дела на несколько дней вперед. Время концерта меня устраивает. Даю согласие. Мой визитер расплывается в улыбке. С подчеркнутой учтивостью благодарит меня. И уже с порога, в порыве признательности (хотя перед этим несколько смутившись, как бы не зная, говорить или нет) сообщает:
— Между прочим, Аркадий Исаакович, иностранцам будет дана возможность приобрести некоторые товары — «дефисит», как вы называете,— непосредственно в портовом пакгаузе. Мы иногда практикуем такую форму обслуживания. Если вы захотите что-то купить, то, я думаю, руководство порта пойдет вам навстречу.
— Спасибо,—говорю.—Но мне, право, как- то неловко...
— Отчего же, Аркадий Исаакович?! Здесь нет ничего незаконного. Все по государственным ценам.
С тем он и уходит. А у меня какой-то осадок остается. Какой-то весь он приторный, этот субъект. Фальшивый в своей избыточной учтивости. Ну, да мало ли какие люди бывают.
На следующий день раздается у меня в квартире телефонный звонок. Узнаю бархатный баритон вчерашнего посетителя:
— Я вынужден извиниться перед вами. К сожалению, пакгауз будет закрыт. Кроме иностранцев, туда никого не пустят. Такие уж строгости теперь.
— Не пустят, и ладно. Концерт-то состоится?
— Да, состоится, конечно. Но дело не в этом. Вы мне только скажите, что именно хотелось бы вам купить. Может быть, дубленку? Или отрез?
— Слушаю его и думаю: что-то, братец, ты слишком настойчив. А в трубку говорю:
— Дубленку — это пожалуй.
В ответ он мнется:
— Извините, но у меня, боюсь, не хватит необходимой суммы. Может быть, вы дадите мне денег, и тогда сегодня к вечеру я смогу вам что-нибудь привезти.
— Ну, это уж слишком много беспокойства для вас. Благодарю, но не стоит таких усилий.
— О каком беспокойстве, о каких усилиях вы говорите! Поверьте, что мне это будет только в радость.
— Ну, хорошо. Приезжайте через два часа в театр, я принесу деньги.
После этого я звоню в порт. Называю себя и спрашиваю
— Вы ждете прибытия дизель-электрохода «Россия» с интуристами на борту?
— Что вы! «Россия» обычно курсирует по Крымско - Кавказской линии.
— Скажите, пожалуйста, а в котором часу в воскресенье состоится мой концерт?
— Какой концерт? Где?
Рискуя вызвать хохот на том конце провода, на всякий случай навожу справки о распродаже в пакгаузе. Все липа: и интуристы, и концерт, и пакгауз.
Звоню в милицию. Описываю, в чем дело. Даю приметы мошенника. А мне говорят:
— Ого! Похоже, это тот, которого мы по всему Союзу ищем...
Некоторое время спустя, когда эта история завершилась так, как должна была завершиться, один мой коллега спросил меня совершенно серьезно:
— Слушай, а как ты все-таки догадался, что он тебя надувает?
— Понимаешь,— ответил я,— он переигрывал, пережимал. И как артист я не мог этого не почувствовать.
ЧТОБЫ не преувеличивать силу собственной проницательности, расскажу, как однажды я чересчур понадеялся на нее и был посрамлен. Дело было в Средней Азии. Артисты нашего театра выступали перед строителями неподалеку от города Чирчик. Вышел я на сцену и сразу заметил, что в первом ряду сидит какой-то странный тип. Взгляд у него мутный, вроде как пьяный. Время от времени он роняет голову на грудь и, с заметным усилием подняв ее, снова роняет. Пьяных я не терплю. А уж зрителей в нетрезвом состоянии—и говорить нечего. От них только и жди подвоха. Мне показалось, что публика заметила, как я посматриваю на этого типа. Во всяком случае, кое-кто из товарищей, принимавших нас в клубе строителей, один за другим подходили к нему — точнее, подбирались перебежками, склонившись в три погибели, чтобы не мешать остальным смотреть концерт,— и что- то шептали ему на ухо. Очевидно, уговаривали его выйти из зала. Но он в ответ лишь упрямо мотал головой.
Все это, конечно, весьма мешало работать. Ну ладно, голубчик (подумал я), сейчас я тебя так поддену, что ты пулей вылетишь из зала. В посмешище превратишься, алкоголик несчастный. И действительно, задел его обидной фразой. Обидной и смешной. Но, к моему удивлению, в зале почти никто не рассмеялся. После выступления мне объяснили, что это был руководитель стройки. Человек, к которому все относились с большим уважением. Он был не пьян, а болен. У него был жар, но он специально поднялся с постели, чтобы прийти на наш концерт и сказать нам слова признательности. Он считал, что это необходимо сделать именно ему. А его коллеги подбегали к нему во время концерта, потому что видели, как ему худо. Когда я узнал про все это, я готов был провалиться сквозь землю от стыда. И с той поры, весьма и весьма давней, никогда не позволял себе задевать со сцены кого-нибудь из зрителей.
ИНТЕРВЬЮЕРЫ часто задают мне вопрос, каково ощущать себя популярным артистом, чего здесь больше—радости или хлопот. Ну, во-первых, здесь столько всего намешано, что, бывает, и хлопоты необременительны, и наоборот — радость не в радость. Скажем, хожу я по учреждениям, посещаю разные кабинеты и вижу, как какой-нибудь начальник, завидев меня, спешит из-за стола мне навстречу, лучезарно улыбается, и, стараясь к месту или не к месту ввернуть в разговор какое-нибудь ходячее выражение из моего репертуара, рассыпается в любезностях. Казалось бы, ч го здесь неприятного? Во всяком случае, небесполезно, если твое имя знают и тебя узнают в лицо. Это ведь может ускорить рассмотрение вопроса, ради которого ты явился.
Но я же вижу и то, что он совсем иначе ведет себя с другими посетителями или с подчиненными, робко просовывающими голову в дверь его кабинета. И мне дано сравнивать. И то, что сравнение, несомненно, в мою пользу, лишь огорчает меня. А начальник даже не подозревает, что так, как он со мной разговаривает, он должен разговаривать со всеми. Иной раз очень хочется остаться незамеченным. Например, придя на «Вишневый сад» в Театр на Таганке, я весь спектакль просидел как на иголках: прямо во время действия мне со всех сторон протягивали программки, билеты, даже конфетные обертки, чтобы я на них расписывался. Из малодушного опасения показаться высокомерным я поначалу покорно выполнял эти просьбы. А потом зло меня разобрало (плевать вам на то, что вишневый сад продается — черт с вами, но ведь люди на сцене работают; артисты, между прочим, тоже люди, имейте же уважение к ним, да и к самим себе!). И я стал расписываться: А. Чехов, давая понять любителям автографов, что не ради меня пришли они сегодня в театр.
Оказавшись в подобной ситуации на творческом вечере Майи Плисецкой, я подписывал программки ее именем. Удивительно, что даже такой прозрачный намек не до всех доходит. Ох уж эти псевдотеатралы, любящие не искусство, но знаменитостей в искусстве! Неотвязные, они охотятся за тобой и настигают тебя в самых неподходящих обстоятельствах, и ты становишься не только их жертвой, но также и невольным пособником, если не дашь им решительный отпор. Из этого отнюдь не следует, что я вообще осуждаю тех, кто коллекционирует автографы. Просто всему свое время и свое место.
УТЕСОВ приехал на гастроли в Ленинград и пригласил меня пообедать в ресторане при гостинице «Астория», где он остановился. Сидим в ожидании официанта, беседуем. Вдруг Утесов обращает мое внимание на молодого человека за соседним столиком.
— Видишь, как он смотрит сюда? — говорит Леонид Осипович.— Он меня узнал.
— Вероятно,— соглашаюсь я вслух, а сам думаю с некоторой ревностью: почему Утесов решил, что только его узнали? Может быть, и меня тоже.
— Нет, я не думаю, что он узнал тебя,— словно прочитав мои мысли, продолжает Утесов.— Он тебя даже не замечает.
Я ничего не говорю, но мне обидно. А Утесову только и надо, чтобы я завелся. Но я молчу, потому что я понимаю, что ему надо. Такая игра.
А тот молодой человек продолжает наблюдение. Но теперь уже и я посматриваю на него. Кажется, и впрямь его заинтересовал именно Утесов. В конце концов — ну и что? Утесов — это Утесов. Но мне обидно.
— Тебе что, обидно? — не- унимается Леонид Осипович.— Ничего, переживешь. Никогда не завидуй чужому успеху.
— Откуда вы взяли, что я завидую?
— О! Ты рассердился. А еще говоришь, откуда я взял...
— Вас не переспоришь, Леонид Осипович.
— Это правильно. Но если хочешь попробовать, я не возражаю. Переспорь. Вот я говорю, что через пять минут... да, я даю ему еще пять минут, чтобы он созрел... так вот, через пять минут максимум он встанет, подойдет ко мне и будет просить автограф. Значит, это я говорю. А ты что говоришь?
— А я ничего не говорю.
— О чем же мы тогда спорим?! Но ты не расстраивайся. Во-первых, еще не вечер. Вечером, может быть, и к тебе кто-нибудь подойдет. А во-вторых, я тебя ему представлю. Скажу, что ты тоже артист, правда, не такой хороший, как я, но лучше всех остальных.
Тут и в самом деле молодой человек направляется к нам. И, обращаясь, конечно же, к Утесову, говорит:
— Я вас узнал. Вы — Аркадий Райкин.
Согласитесь, что при таком повороте событий растерялся бы кто угодно. Кто угодно, но только не Леонид Осипович. Он встает, протягивает молодому человеку руку, а другой рукой обнимает меня за плечи:
— Познакомьтесь. Это Леонид Утесов. Он тоже большой деятель.
НЕДАВНО после концерта ко мне подошел пожилой, благообразного вида человек:
— Я ваш старый почитатель.
— Очень приятно.
— Вы помните свое первое выступление?
— Конечно. Еще бы.
— А помните, как тогда Маяковский что-то выкрикнул вам из зала?
— Не помню.
— А я помню.
— Очень приятно. Но дело в том, что я начал выступать тогда, когда Маяковского уже не было на свете.
Почитатель был так обескуражен, что мне захотелось его утешить: «Не огорчайтесь. Просто и я, и вы прожили такую долгую жизнь, что ее начало теряется в глубине истории».
В ТЕЧЕНИЕ полувека, что существует наш театр миниатюр, на его представлениях не бывало пустующих мест. Я не преувеличиваю. Но хочу подчеркнуть, и вовсе не из ложной скромности, что было бы неверно объяснять стабильный интерес публики к нам лишь уровнем актерского мастерства. Нет на свете такого мастера, который был бы застрахован от полуудач и даже от явных неудач. Знали их и мы. Я, в частности. Однако, если это никогда не снижало наш кассовый успех, нашу репутацию, то прежде всего благодаря тому, что в самой публике существовала неудовлетворенная потребность в сатире как общественно-политическом явлении.
Конечно, вполне удовлетворить эту потребность одному театру, каким бы смелым он ни был, не под силу. Но, осознавая себя каплей в море, мы тем более проникались чувством ответственности за каждое слово, произнесенное нами со сцены. Люди тянулись к нам, понимая, что наш девиз не зубоскальство, но гласность.