Ковид настиг Василия Петровича летом 2021 года. Уже прошёл самый пик: больницы разгрузились, карантин был ослаблен, и сотрудники начали понемногу выходить в офис. Расслабился и Василий Петрович - возможно, это и сыграло свою роль.
Однажды он почувствовал слабость, сухость в носу и в горле, начала подниматься температура. Неделю пролежал дома, принимал аспирин - после этого температура снижалась, и можно было даже встать с постели. В один из таких дней, почувствовав себя лучше, Петрович даже сдал машину в ремонт.
Но через неделю состояние резко ухудшилось: Петрович, до этого не имевший проблем с давлением, внезапно ослаб, его кожа побелела, начало путаться сознание. Вызвали скорую.
- У вас явно ковид, низкая сатурация. Надо делать рентген, но, по опыту, поражение - до 30 %. - Врач не пытался сгладить ситуацию. - Едем?
- Я не могу, как я туда поеду? - без сил отвечал Петрович. - Вы меня понимаете?
- Не понимаю.
- Как же? Как вас зовут? - с трудом выговаривал он.
- Сергей Васильевич. А в чём, собственно, проблема?
- Да как же? На кого я их оставлю? Тут такое…
Сергей Васильевич - врач‑терапевт, уже не первую неделю дежуривший без выходных, - был уставшим, на пределе физических и эмоциональных сил. Он молча положил руку на лоб и прикрыл лицо.
Петровича убедили, предложив «хотя бы просто поехать и сделать рентген; если они ошибаются - вернуться обратно».
Петрович не вернулся. Ещё до рентгена, сидя в ожидании оформления, он тихо упал набок и начал терять сознание. Вокруг засуетились врачи; очнулся он уже в палате с кислородной маской на лице.
Палата на 12 человек была полностью заполнена больными в масках, которые шумно и ритмично дышали. Через некоторое время Петрович начал попадать в такт и ощутил себя частью одного большого организма - огромного строения, заполненного этажами таких же больных, как и он. Казалось, что все они вдыхают в одно и то же мгновение, слегка приподнимаются и затем обречённо и шумно выдыхают, опускаясь назад. Если в этом ритме случится сбой, все обречённые начнут по одному покидать этот мир.
Петрович удивился своей мысли - она была циничной, мрачной. Раньше он старался не формулировать такого, но сейчас это его не беспокоило. Ясность, прозрачность и кристальная однозначность происходящего были для него абсолютно понятны. Все путаные мысли, сомнения и неясности вдруг исчезли. Тут всё чётко: пойдёшь на поправку - выживешь; ситуация начнёт ухудшаться - помочь нечем.
Ночью соседа слева увезли в реанимацию. Утром там сменили постель и заселили нового пациента. Новым соседом Петровича оказался полноватый мужчина средних лет. Он очень тяжело дышал, пытался спорить с врачами, но не имел сил говорить. Было видно, что он растерян и никак не может принять своё новое состояние.
После того как его подключили к кислороду, он немного окреп и начал звонить. Сначала - какому‑то знакомому: просил перевести его в другую больницу. Услышав, что тот ничего не может сделать, грязно выругался. Потом звонил какой‑то женщине, но, несмотря на все просьбы, она отказалась приехать. Сделав ещё пару звонков и ничего не добившись, сосед почти успокоился.
- У меня связи, я знаю министра, меня переведут, - возбуждённо говорил он, озираясь в поисках участия, но его никто не слушал.
- Одень аппарат и заглохни, - сказал ему грозный сосед крупного телосложения через кровать. - Не ты первый.
Врачи ходили без масок, их усталый взгляд выражал стоическое терпение. Они раздавали лекарства - по десятку штук за приём, ставили капельницы, измеряли сатурацию, сообщали результаты рентгена. 30 %, 35 %, 50 % - эти числа, обозначавшие степень поражения лёгких, были самыми важными. По ним определяли, кто пошёл на поправку, а кто - на ухудшение. Тем, у кого числа шли вниз, завидовали; если числа росли, тихая радость уже даже не скрывалась.
В палате, не сговариваясь и не произнося ни слова, по факту мрачной статистики сложилось поверье: каждые три дня палата должна отдавать одного.
Нервное напряжение чуть не вылилось в инцидент: один из больных, у которого степень поражения лёгких была наивысшей, схватил перочинный нож и бросился на соседа. Ему не хватило сил - он просто упал и лишь слегка поцарапал несчастного.
После инцидента у всех забрали всё режущее и колющее, поставили наблюдать за палатой медсестру и перестали называть числа. На удивление, нападавший пошёл на поправку.
По палате пошла молчаливо‑пугающая шутка.
Тогда‑то это и случилось. Петрович заметил, что, наблюдая за всем этим, почему‑то перестал волноваться по всем остальным причинам. Машина, попавшая в аварию и ранее не дававшая спать пару ночей, стала абсолютно незначимой. Куда‑то далеко ушли все обиды и сожаления. Жизнь вдруг стала очень простой и понятной.
«Прощаю всех. Всё прощаю», - подумал он почти равнодушно. - «А потом, как выйду, куплю себе большую корзину огненно‑острых крылышек и ведро картошки…»
Желание съесть целое ведро огненных крылышек, раньше казавшееся ему невероятно глупым, теперь стало почти священным. Его легко было держать в голове, оно не требовало энергии, его нетрудно было не забыть. Петрович часто думал об этом - это успокаивало и давало возможность перестать думать обо всём, что происходит вокруг.
Петрович вышел из больницы через месяц, потом ещё пару месяцев лечился на дому. При первой же возможности он купил и с каким‑то остервенением съел ведро острых крылышек, а потом забыл про эту «страсть».
А вот простить всех и всё оказалось гораздо сложнее. На это ушло ещё четыре года. Но и это случилось.
Со временем ему начала нравиться обычная жизнь: просто течение дней, дождь, лето, зимний лес, дыхание.
Дышать.