Нина Александровна замерла в дверном проёме, сжимая в руках потяжелевшую от подарков сумку.
Голос сына прозвучал не удивлённо, нерадостно, скорее раздражённо — словно она нарушила какой-то неписаный протокол. За полтора года разлуки он будто окостенел, стал чужим.
- Мама, зачем ты приехала без предупреждения?
- Игорёк, я же мать твоя… — тихо произнесла она, переступая порог. — Соскучилась по внукам.
Он не обнял её. Даже не шагнул навстречу.
Путь в электричке тянулся бесконечно, и каждый стук колёс отдавался в висках навязчивым вопросом: правильно ли она поступает? После похорон Алёши словно провалилась в пустоту, где дни перетекали один в другой — без смысла и цели. Игорь даже на поминках держался отстранённо, будто смерть отца его не касалась. Стоял у гроба с каменным лицом, принимал соболезнования, но глаза были пустыми — как у человека, потерявшего способность чувствовать.
А последний разговор с Миленой в декабре до сих пор не давал покоя.
Невестка жаловалась на постоянную усталость, объясняла появившиеся синяки своей неуклюжестью:
- Знаете, Нина Александровна, четверо детей — это вечная беготня. То об угол стукнусь, то на лестнице поскользнусь…
Но что-то в её голосе звучало надломленно, как струна, готовая порваться.
В сумке лежали самовязанные свитеры для внуков — каждую петельку она вывязывала с любовью, представляя, как Артём будет важничать в новом джемпере, как Кирилл засмеётся, увидев вышитого на груди медвежонка. Для Милены припасла томик Ахматовой — девочка всегда любила поэзию, часто цитировала строчки наизусть. А домашнее варенье из крыжовника должно было напомнить о семейном тепле, о том, что кто-то их помнит и любит.
Только почему же сердце колотилось так тревожно?
Элитный жилой комплекс «Золотые ключи» встретил её показной роскошью: мраморные колонны, позолоченные ручки на стеклянных дверях, консьерж в начищенном мундире. Во дворе поблёскивала серебристая BMW — новая, судя по номерам. Игорь всегда умел зарабатывать, программирование кормило его щедро.
Но внешнее благополучие почему-то не грело душу.
- Ты же взрослый человек, нужно предупреждать о визитах, — продолжал сын, пропуская её в прихожую. — У меня деловые встречи, планы на вечер.
Нина огляделась. Что-то здесь было не так. Квартира, которая ещё год назад звенела детским смехом, теперь напоминала офис холостяка. Ни игрушек на полу, ни детских курточек на вешалке, ни того особого хаоса, который всегда царит там, где растут малыши.
- Где Милена? — спросила она, стараясь не выдать нарастающего беспокойства. — А где дети?
Игорь прошёл в гостиную, не оборачиваясь:
— Развелись в марте. Дети с ней съехали. Так лучше для всех.
Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Нина почувствовала, как внутри что-то надломилось, словно тонкий лёд под первыми шагами весны.
— Развелись? — переспросила она, не веря услышанному. — Но почему ты не сказал?
— А зачем тебя расстраивать? — Игорь пожал плечами с той небрежностью, с какой говорят о смене погоды. — Она оказалась неподходящей женой и матерью.
В его голосе не было ни боли расставания, ни горечи, ни разочарования — только холодное равнодушие, которое пугало больше любых слёз.
Как можно так спокойно говорить о распаде семьи, о разлуке с собственными детьми?
— Но, Игорёк! Четверо детей! Как же…
— Всё решено, мама! Не твоего ума дело! — оборвал он, и в этом тоне прозвучало что-то такое, от чего Нина невольно отступила.
Она огляделась внимательнее. Грязная посуда в раковине, пустые бутылки на столе, тяжёлый запах застоявшегося алкоголя. Игорь, который раньше следил за порядком с педантичностью немецкого бюргера, теперь жил в запустении.
— Можно воды попить? — тихо попросила она, надеясь осмотреться.
— На кухне сама найдёшь, — буркнул сын, уткнувшись в телефон.
Детские комнаты поражали своей мёртвой пустотой. Мебель накрыта белыми чехлами, как в покинутом доме. Игрушки исчезли, стены зияли голыми пятнами — там когда-то висели детские рисунки.
В комнате Артёма и Кирилла даже сняли обои с машинками: остались только клочки бумаги да следы клея. Нина открыла шкаф — пусто. Будто здесь никогда не жили дети.
В мусорном ведре её взгляд зацепился за что-то знакомое. Она наклонилась — и ахнула. Порванные детские рисунки, обрывки семейных фотографий. Вот кусочек снимка с прошлого Нового года: Милена держит годовалую Елизавету, рядом — Софья, в красном платьице.
А вот — обрывок детского рисунка. Папа, мама и я — криво выведенные карандашом фигурки, и все улыбаются. Кто-то методично уничтожал следы семейного счастья. Руки дрожали, когда она подняла с пола разбитую фоторамку. На стекле — засохшие пятна, которые могли быть только кровью.
Фотографию разорвали пополам, но Нина узнала этот снимок — день рождения Кирилла, всего полгода назад. Милена сидела рядом с именинником, прижимая к себе маленькую Елизавету. Теперь от лица невестки остался лишь край щеки да прядь светлых волос. Сердце забилось так, что заложило уши. Нина пошатнулась, опершись о стену.
В ванной, роясь в корзине для белья, она нашла окровавленное полотенце. Кровь въелась в ткань тёмными коричневыми пятнами. Кто-то небрежно запихнул его под другие вещи, надеясь, что никто не заметит.
— Мама! — рявкнул голос за спиной. — Что ты делаешь? Это моя квартира! Хватит рыться в чужих вещах!
Игорь стоял в дверях, и лицо его исказилось злобой.
В этом выражении Нина вдруг увидела что-то чужое, хищное — то, чего никогда не замечала раньше.
— Игорь… — тихо произнесла она, держа в руках окровавленное полотенце. — Что здесь произошло?
— Ничего не произошло, — огрызнулся он. — Порезался, когда бокал разбил. Или теперь и это под запретом?
Но глаза его бегали, не встречаясь с материнским взглядом.
— Где живут дети? — спросила Нина, и голос её неожиданно окреп. — Дай мне адрес.
— Где-то снимает, — махнул рукой Игорь с той же мертвенной равнодушностью. — Мне неинтересно. Собственно, и дети мне… неинтересны.
Нина медленно положила полотенце обратно в корзину и шагнула из ванной. Сын смотрел на неё с вызовом, но в глубине зрачков мелькнуло что-то похожее на страх. Страх разоблачения.
Она поняла: произошло нечто ужасное. И её сын — не просто свидетель этого ужаса. Он не скрывает правду. Он её не чувствует.
— Я поеду домой, — сказала Нина, направляясь к выходу.
— Наконец-то, — буркнул Игорь. — И в следующий раз предупреждай.
За дверью Нина остановилась, прислонившись к стене. Подарки так и остались в сумке — некому их дарить.
Внуки исчезли, невестка пропала, а сын превратился в чужого, холодного человека.
И это кровь на полотенце. Боже мой, что же произошло в этом доме?
- Нина Александровна, ваш Игорь Миленочку чуть не убил. Она с детьми ушла в феврале, вся избитая, с переломом руки.
Слова консьержки Веры Ивановны обрушились на Нину, как обвал. Мир качнулся, и она схватилась за подоконник в служебной комнатке, стараясь не упасть. В горле пересохло, а в ушах зазвенела тишина, та самая, которая наступает в момент катастрофы, когда сознание отказывается принимать реальность.
- Что? Что вы говорите? - прошептала она.
Вера Ивановна, пожилая женщина, с усталыми глазами и мягким сердцем, покачала головой. Она работала консьержкой уже 15 лет, повидала всякого, но то, что творилось в квартире 127, выходило за рамки человеческого понимания.
- Боже мой, да я думала, вы знаете.
Вера Ивановна опустилась на стул, и руки её задрожали. Скорую я хотела вызвать в тот последний раз, но Миленочка не дала. Сказала, ещё хуже будет.
- А старшего сына, Артёмку, этот изверг заставлял смотреть, как маму бьет. Говорил, чтобы понимал, кто в доме хозяин.
Нина почувствовала, как внутри неё что-то ломается, не только от ужаса происходящего, но от осознания собственной слепоты.
Как она могла не видеть? Как материнское сердце могло молчать, когда её сын превращался в палача?
- Последние два года это был сущий ад, - продолжала Вера Ивановна, и голос её дрожал от сдерживаемых слёз.
- Он её за волосы таскал, об стену бил. Дети в коридоре сидели, плакали. Маленькая Софьюшка такая была запуганная, при звуке мужских шагов пряталась под стол.
Каждое слово врезалось в сознание Нины, как удар ножа. Она вспомнила последний визит год назад, тогда Милена казалась усталой, но объясняла это заботами о четверых детях. А синяки. Господи, те синяки на запястьях, которые невестка прикрывала длинными рукавами даже в жару.
- Денег ей на продукты не давал, - Вера Ивановна вытирала глаза платком.
- Сказал, пусть картошкой питается. А сам на новую машину копил. Видели же, какую БМВ купил. На что Миленочка детей кормила, одному Богу известно. Соседи иногда передавали через меня, то молока, то хлеба.
Нина зажмурилась, пытаясь остановить поток воспоминаний. Как гордилась она тогда разумной экономностью сына. Правильно делает, что контролирует семейный бюджет, думала она. Мужчина должен быть главой дома.
Боже мой, какой же она была слепой.
- А в тот последний раз.
Вера Ивановна замолчала, собираясь с духом.
- Она спускалась с детьми по лестнице, потому что лифт не работал. Рука у неё висела как плеть, лицо распухшее, кровь на губах запеклась. Малышку годовалую на одной руке несла, а троих старших за собой тащила. Чемоданы кое-как привязанные к коляске. И все это в феврале, в мороз.
Нина представила эту картину, изувеченная женщина с четырьмя детьми, бегущая в никуда от собственного мужа. От её сына.
- Куда она пошла?
Спросила Нина, и голос дрогнул.
- Не знаю, милая. Больше не видела её. Только один раз Артёмка прибегал, хотел забрать игрушку какую-то, что забыл. Но отец его поймал и избил прямо в подъезде. Кричал, что если ещё раз увидит его здесь, то убьёт.
Следующие дни превратились в болезненное расследование. Нина методично обзванивала всех, кто мог знать что-то о судьбе невестки. Социальные сети Милены были удалены или заблокированы, словно человек намеренно стёр все следы своего существования. В школе Артёма секретарь подтвердила, в феврале мать забрала документы, сказала, что переводит ребёнка в другое учебное заведение.
Какое именно, не уточнила. Мальчик был очень тревожный последнее время, призналась классная руководительница. На переменах сидел в углу, ни с кем не общался. А когда я спросила, все ли дома в порядке, он испугался до слёз. Участковый врач, пожилой мужчина с добрыми глазами, Сначала не хотел ничего говорить, ссылаясь на врачебную тайну.
Но когда Нина объяснила ситуацию, его лицо потемнело. Семья снялась с учета в связи с переездом, сказал он официально. А потом добавил тише, но если вы её найдете, посоветуйте обратиться к травматологу. Последний раз, когда я их видел, у женщины были все признаки застарелого перелома руки. Самолечение в таких случаях опасно. Коллеги Милены из дизайн-студии, где она работала до замужества, вспоминали её с теплотой, но все отмечали одно и то же.
- Она сильно изменилась после свадьбы, - рассказывала её бывшая подруга Света.
- Стала замкнутой, перестала посещать корпоративы. Мы приглашали, говорила, что муж не разрешает. А потом и вовсе перестала работать. Самое тревожное откровение пришло от Максима, с которым Милена когда-то работала над совместным проектом.
- Она как-то спрашивала о центрах помощи женщинам, - вспомнил он.
- Говорила, что для подруги интересуется. Я тогда не понял, зачем ей это, но теперь… Боже мой, если бы знал…
продолжение