Или устойчивость. Способность сохранять равновесие и не падать. Шел бычок, качался, вздыхал на ходу... А потом увидел красивый заснеженный сад и тут же обрел равновесие. Это я про себя, конечно. И сразу прониклась таким опасным настроением: не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна. Доченьке моей нужна. Ей на море хочется. А я хочу только в сад и еще розы. Денег хватит на что-то одно. И, кажется, это будут цветочки. И еще крыша, а то она немного того... Едет?
На новый год я получила чудесных книг: одна другой интереснее. Тут тебе и драматичный сюжет, и красивые наряды, и многообещающие цитаты. Но я стойко проигнорировала их и осталась верна своим книжкам «по теме». С собой у меня были две автобиографии — физика (=лирика) Вадима Кнорре и химика Несмеянова (раньше он в моем сознании присутствовал только как автобусная остановка «Улица академика Несмеянова»). И обе оказались невероятно увлекательные. Я про них немножко расскажу, но для радости дополню статью милыми садовыми картинками.
Первая, «Волшебный фонарь памяти», в значительной степени посвящена родителям Вадима Георгиевича. Мама потомственная дворянка. Папа вел род от обрусевшего немца Карла-Фридриха Кнорре. Жили в огромной ленинградской квартире с прислугой (няня, кухарка, две детские комнаты, спальня для каждого из родителей). После войны, эвакуации и последующего переезда в Москву квартира осталась за Кнорре — в ней жили старшие дети со своими семьями. Всего в семье было 7 детей. Трое из них стали учеными, но и остальные молодцы. В юности папа дружил с Блоком, его любимый друг и одноклассник Самуил Алянский издавал «Алконост», где впервые была опубликована поэма «Двенадцать» (вот тут я отложила книжку в сторону и прочитала Фране поэму вслух; я никогда не могу дочитать ровным голосом, каждый раз меня накрывает какое-то сильное чувство, подобное «приходу» из романа Сальникова «Опосредованно»). Папа в Ленинграде заведовал кафедрой в Политехническом институте, потом в Москве — в Бауманском. В партию никто не вступал. Отмечали Рождество и Пасху. Папа сочинял стихи и музыку, играл с детьми в стихосложение (и вообще часто с ними играл), рисовал. Постоянно путешествовали по всей стране, причем папа брал с собой и семью, и всех учеников. Например, летом 1937 года они оккупировали целое ущелье неподалеку от Туапсе. Все эти воспоминания пронизаны светом, нежностью, щемящей грустью. Мне очень нравится каждый герой этой книги, и сам автор — больше всех. Я очень хорошо понимаю Наталью Вячеславовну, вдову Вадима Георгиевича, которая и дала мне эту книгу. Я понимаю, почему она так полюбила человека на 25 лет ее старше, и до сих пор в ее строгом голосе слышишь любовь и уважение к покойному мужу, острую горечь утраты.
Во время чтения меня постоянно сопровождало беспокойство: я верно запомнила год? 1937? это правда про Ленинград и Москву? Посмотрела для достоверности в Википедии статью про папу Вадима Георгиевича. Казенная фотография, дядька в роговых очках и пиджаке. Автор монографии «Топочные процессы». Невероятно.
Во второй книге все происходит в то же время, примерно в той же среде, но все больше напоминает привычную нам реальность. Человек-остановка с каждой страницей захватывает мое воображение и становится настоящим живым человеком. Я теперь все время хожу и мучаю близких цитатами из Александра Николаевича, постоянно о нем думаю. Даже попросила дипсик объяснить мне всякое непонятное про элементоорганические соединения :) Надо только попросить это рассказать «простыми словами» — и он справляется не хуже авторов советского детского научпопа (физиков-лириков).
Но Александр Николаевич даже про химию пишет остроумно и вполне понятно. Там два раза встречается словосочетание «он очень любил вещество»: один раз он так говорит про Зелинского, а второй раз так про него написано в подписи к фотографии (кстати, подписи и сноски в книге — отдельная песня, там к каждому ученому, где это релевантно, написано, за что и когда его арестовали и расстреляли, хотя сам Несмеянов этой темы почти не касается; но сноски, их количество и качество, оставляют тяжелое впечатление). Так вот да. Он очень любил не только вещество, но и существо. Жизнь в очень конкретном, натурфилософском понимании. Про любовь к веществу: в 12 лет он ставил опыты на чёрной лестнице, экономил на проезде, чтобы купить реактивы, и даже добывал бензол из коровьей мочи (представляете, каково это, уговорить корову пописать в баночку?) Про любовь к существу: в 10 лет он увидел, как дворник отрубил голову утке. После этого навсегда отказался от мяса. В 14 перестал есть и рыбу. Даже в голодные годы Гражданской войны оставался верен своему решению. И родители ведь приняли это его решение! Тут тоже фигура папы очень важна. Он был добрый и любящий. Мама-то пыталась сопротивляться... На страницах, относящихся к более поздним временам, он интересно сравнивает французов и итальянцев. Французы просто приносили следующее блюдо, когда он отказывался, без вопросов. А вот итальянцам пришлось объяснять, что он вегетарианец. А то: «Чего не ешь?!»
Еще раз пришлось упоминать про вегетарианство, когда назначили Президентом Академии наук. Но тут он просто объяснил, что никакой не толстовец, а жалко зверьё. Такой трогательный — как мальчик в стихотворенье Олега Григорьева «Витамин роста»:
Скажи, Смирнов, откровенно,
Ты крысу кормил
Из гуманных соображений
Или из шалости?
Смирнов опустил глаза
И сквозь слезы сказал:
- Не из гуманных соображений,
А от жалости.
Книжку Несмеянова мне дала сотрудница его института с комментарием, что это издание более полное, чем первое, 1974 года. В том убрали многие личные воспоминания и подробности. Наверняка, например, оттуда исключили эпизод про поездку Несмеянова в Париж осенью 1945 года. Это была первая поездка за рубеж. Вместе с Несмеяновым на конгресс полетел физик Ландсберг. Меня очень озадачило одно предложение:
Во время обхода Больших Бульваров, где-то неподалеку от нашего жилья, я набрел на вывески «ад» и «рай», причем последний был на ремонте, а «ад» был к нашим услугам, и я решил соблазнить моего благоразумного Г.С. Ландсберга, что и удалось сделать, дав обязательство не рассказывать этого супруге.
Я не сразу поняла, о чем идет речь. Мне показалось, что они попали в какой-то магический театр. Ну и я дофантазировала всякого.
Кстати, кроме вещества и существа, Александр Николаевич очень любил искусство. Классическое и древнее :) Во всех городах посещал обязательно музеи, хотя в командировках бывал коротко ( к неудовольствию сопровождающих в штатском, которые желали подольше потусить за границей). Он сам писал картины. Они теперь украшают и его мемориальный кабинет в ИНЭОСе, и коридор. Красиво. Такое искусство, какое я сильно люблю, он, кажется, не очень принимал. Смешно между делом там в начале книжки упоминает Родченко, Степанову (без фамилии) и Малевича, как каких-то проходных персонажей. Студентом он подрабатывал в отделе изобразительных искусств Наркомпроса. Его туда очень случайно и ненадолго занесло. Ладно, приведу и эту цитату, что уж:
В наш отдел заходили художники, больше все «левых» направлений — Малевич, Родченко, его жена — маленькая женщина в ягуаровой шубке — и многие другие. Устраивались конкурсы, помню конкурс на проект камина с расписанными изразцами. Первую премию получил проект в стиле русской сказки с Иванушкой-дурачком. Но что в целом делал этот отдел, для меня было так же мало понятно, как для питекантропа жизнь современной столицы. По-видимому, мыслилось поощрение кустарных художественных ремесел. Я чувствовал себя утопающим.
Еще меня удивило и расстроило, как он кое-где пишет про Сталина — как будто с восхищением? При этом горько констатирует последствия сессии ВАСХНИЛ 1948 года и эпохи лысенковщины. Рассказывает, что подобные Лысенко прохвосты пытались затормозить и физическую науку (говорили, что квантовая физика и теория относительности — происки буржуазии; даже пришлось комиссию собирать, чтобы их поставить на место), и его любимую химию (в этом месте он единственный, кажется, раз говорит о человеке с сильным раздражением, даже гневом!)
В контексте собственной работы в роли главы комиссии по присуждению сталинских премий приводит такой эпизод (я тут вспомнила, как же больно было рожать Эрнестика, Франечку уже не так):
Группа харьковских врачей была представлена на премию за открытие и внедрение способа обезболивания родов. На первый взгляд дело было какое-то сомнительное. На последних месяцах роженицу посещает врач инструктор, рассказывает ей о естественности процесса родов, учит, как она должна вести себя на всех стадиях родов, и роды проходят безболезненно.
Было очень много скептиков, но дело в том, что моя двоюродная сестра родила по этому способу и мне рассказывала, что никакой боли не чувствовала. Поэтому я был горячим сторонником харьковчан. (Замечу в скобках, что когда несколькими годами позже рожала моя дочь Ольга, используя этот способ, то она также родила очень легко и, по ее словам, не только без страха, но и почти без боли.) Я старался провести положительное решение Комитета и преуспел в этом. Когда я докладывал, Сталин, попыхивая папиросой, спросил, что это — гипноз? Я ответил, что скорее внушение и психотерапия, соединенные с предписанием рационального поведения роженицы. Он засомневался и обратился к хирургу Бакулеву, президенту Академии медицинских наук. Тот сказал, что это пустяки, что женщины нормально родят и так почти без боли. Премия была отклонена.
А еще его родного и нежно любимого младшего брата Васю арестовали в 1940 году, а через год расстреляли на Коммунарке. Потом реабилитировали. Маму это сильно подкосило. И вообще. Он же все знал. Он строил МГУ, руководил строительством, пробивал решение и само здание. Он в те годы ректором был. Не мог не знать, чьими руками велось строительство. Но он об этом даже не упоминает. Зато в своем интервью об этом рассказывает Елена Цезаревна Чуковская, ученица Несмеянова и сотрудница его главного детища, ИНЭОСа (я не хотела отрываться от контекста даже во время приготовления супа и нашла аудиоверсию ее интервью на моем любимом сайте).
Еще я прочитала кое-где, что, мол, мог бы он защитить генетику, когда был Президентом Академии наук. А был он сразу после смерти Сергея Николаевича Вавилова в 1951 году и до 1961 года. Но вот это меня покоробило. Его позиция вызывает у меня только понимание и уважение:
Моя деятельность в отношении биологов сводилась к тому, чтобы спасти, что можно, и предупредить возможные выступления, за которыми неизбежно последовали бы новые жертвы. Так, помню, что я вызвал профессора В.Н. Шапошникова, впоследствии академика и, зная его как горячего и правдивого человека, просил смирить свой нрав и потерпеть до прояснения ситуации.
В голове только не укладывается, как и у всех: почему «прояснение ситуации» затянулось на 30 лет. Но книжка про обоих братьев Вавиловых следующая в списке на чтение. Эта фамилия у меня с детства не ограничивается одной только улицей Вавилова (по ней мы ездили на трамвае к бабушке, на ней же я училась кататься на велосипеде). Теперь еще открыли станцию метро Вавиловская. Когда я была классе во втором, мы с мамой катались по Волге на теплоходе (в трюме, ха-ха, я вообще плыла каким-то нигде не обозначенным местом, зайцем! времена были голодные, но мама стремилась дать мне как можно больше). Теплоход назывался «Академик Сергей Вавилов». И мама мне тогда и рассказала, что Сергей был физик, а его старший брат, Николай — генетик. И что был такой злодей Трофим Лысенко. Из-за него Николая Ивановича арестовали, он умер от истощения и болезней в тюрьме. А брата Сергея Николаевича назначили Президентом Академии наук и это было очень-очень почетно. Он не мог отказаться. И это была такая изощренная форма издевательства. Вскоре Сергей Николаевич тоже умер. На меня это тогда произвело сильнейшее впечатление. В Институте общей генетики есть кабинет Николая Ивановича Вавилова. И Институт общей генетики тоже ведь в Гагаринском районе. И у нас оттуда обязательно будут экспонаты — будем поддерживать равновесие и хранить память.
А еще, я надеюсь, в качестве угощения на открытии у нас будет «белковая икра». Ее разрабатывал в ИНЭОСе Несмеянов. А ИНЭОС тоже в Гагаринском районе, на улице Вавилова. Я тоже перестала есть мясо. Мне всегда хотелось, но всегда что-то якобы внешнее мешало. Но свобода, как известно, открывается изнутри. Так что все. Надеюсь, у меня получится хоть в чем-то походить на Александра Николаевича. И еще я купила Фране в подарок набор молекулярной кухни :) Будем с ней делать свою икру.
Расскажите тоже про книжки, про подарки, про новогодние и рождественские занятия и впечатления, пожалуйста?