Телефон зазвонил в половине десятого утра. В это время люди либо еще спят, либо уже давно не спят и пьют горький кофе с ощущением собственной ненужности. Я относился ко второй категории. Кофе был вчерашний, мысль — свежая: зачем вообще вставать.
— Тимур, — сказала она.
Голос был ровный, аккуратный, без интонаций. Так говорят дикторы, когда сообщают о повышении тарифов.
— Да, — ответил я.
— Думаю, нам надо это закончить.
— Что именно?
— Всё.
Я смотрел в окно. Там ехал мусоровоз. Машина была полная и явно счастливая. В ней хотя бы был смысл.
— Мы же взрослые люди, — добавила она.
— Конечно, — сказал я. — Мы уже давно не дети. Мы просто бывшие.
После разговора я долго сидел, не выключая телефон. Казалось, он еще что-то скажет. Например: извините, произошла ошибка, ваш брак будет восстановлен в течение суток. Но телефон молчал. Он вообще любит молчать в ключевые моменты.
Так в моей жизни появилась тишина. Особая, разводная. Она не хлопает дверями, не бьёт посуду и не требует объяснений. Она просто садится рядом, кладёт ногу на ногу и смотрит. С таким видом, будто знает про тебя всё, включая пароль от почты.
Раньше у меня была семья. Не идеальная, но своя. Был дом, в котором вещи лежали не по логике, а по привычке. Было ощущение, что если вдруг — есть куда вернуться. Теперь возвращаться было некуда. Квартира осталась там же, где и раньше, но юридически — уже не со мной. Как старая любовь, которая при встрече улыбается, но в глаза не смотрит.
Я попытался шутить.
— Я теперь человек налегке, — говорил я друзьям. — Минимализм.
— Зато свобода, — отвечали они.
— Да, — соглашался я. — Особенно финансовая.
В какой-то момент я понял, что слово «активы» стало для меня личным оскорблением. Активы ушли. Пассивы остались. Я остался между ними, как зажатый файл без расширения.
— У тебя же всё хорошо, — сказал мне знакомый продюсер, когда мы столкнулись в коридоре телецентра.
— Конечно, — ответил я. — Особенно по ночам.
— В смысле?
— В смысле, сплю плохо. Но дорого.
Он рассмеялся. Люди вообще любят смеяться там, где уже поздно помогать.
Я стал человеком без активов. Звучит почти философски. Будто я буддист, а не артист сорока пяти лет с алиментами и двумя сыновьями. Будто я сам всё это выбрал, сидя на коврике и глядя в стену.
— Ты же понимаешь, — говорила Анна позже, уже спокойнее, — это ради детей.
— Я понимаю, — говорил я. — Я вообще всё понимаю. У меня теперь профессия такая — понимать.
Дети — Мигель и Даниэль — смотрели на меня внимательно. Так смотрят на человека, который вроде бы рядом, но уже не совсем. Взгляд без упрёка, но с вопросом.
— Пап, ты сегодня с нами?
— Конечно, — говорил я.
— А завтра?
— Завтра тоже.
— А потом?
Я молчал. Потом всегда сложнее.
Я стал гостем в собственной жизни. Без чемодана, но с обязательствами. Деньги уходили быстро и молча. Как люди, которые обещали быть рядом навсегда. Я переводил суммы и чувствовал странное облегчение: значит, ещё нужен. Хотя бы как строка в банковском приложении.
— Сколько ты отдаёшь? — спросил как-то приятель.
— Много.
— Много — это сколько?
— Это когда ты перестаёшь удивляться цифрам.
Иногда я ловил себя на том, что считаю не доходы, а дни. Сколько осталось до следующего платежа. Сколько до следующей встречи с детьми. Сколько до момента, когда всё это перестанет болеть. Ответов не было.
Публика, как водится, всё знала лучше.
— Да ладно ему, — писали одни. — Бедный нашёлся.
— Сам виноват, — писали другие.
— А мне бы его проблемы, — писали третьи, живя в однушке с тёщей и мечтая о разводе как о приключении.
Я читал и кивал. Люди любят чужую боль, если она аккуратно упакована, подписана и не пахнет. Если боль начинает пахнуть, её сразу просят убрать.
Зима оказалась длинной. Петь зимой оказалось некому. Концерты переносились, песни терялись в алгоритмах, а я внезапно оказался самым невостребованным певцом сезона. Символично. Зима вообще не про аплодисменты. Она про паузы.
— Ты держись, — сказал мне администратор.
— Я держусь, — ответил я. — Просто держаться больше не за что.
Иногда по вечерам я разговаривал с зеркалом.
— Ну что, — говорил я ему, — остался без семьи, без недвижимости, но с опытом.
Зеркало молчало. Оно всегда было на стороне правды и никогда не спорило.
Я начал замечать символы. Пустые вешалки. Чужие зубные щётки в стаканах. Ключи, которые больше ничего не открывают. Всё это выглядело как инсталляция под названием «Современный мужчина после сорока».
Новые чувства пришли тихо. Без заявлений. Без планов на лето.
— Ты не боишься снова? — спросили меня.
— Боюсь, — честно ответил я. — Но одиночество страшнее. Оно не требует алиментов, но забирает всё остальное.
Я научился жить налегке. Без планов, без уверенности, без дивана, который можно назвать своим. Зато с пониманием: всё, что у тебя есть, могут забрать. Кроме привычки смотреть на это со стороны. С иронией. Иногда с усталой, но своей.
Иногда я думаю, что развод — это не про расставание. Это про инвентаризацию. И когда список заканчивается словами «ничего не осталось», становится даже легче. Потому что дальше начинается честная жизнь.
Телефон больше не звонит по утрам. И в этой тишине я наконец слышу себя. И, что самое странное, он мне пока не противен.
А потом выясняется самая скандальная вещь. Не про деньги. Не про недвижимость. И даже не про измены, которые так любят обсуждать люди с чужими жизнями в руках. Самый громкий скандал в том, что ты остаёшься живым. Не сломленным, не озлобленным, не жалким. Просто живым человеком, которого можно лишить дома, статуса, привычек, но нельзя лишить утреннего взгляда в зеркало. И это почему-то бесит окружающих сильнее всего.
Публике хочется крови или хотя бы публичного унижения. Чтобы я плакал в прямом эфире, ругался, считал копейки, оправдывался за каждый квадратный метр. А я не оправдываюсь. Я просто живу. Плачу по счетам. Вижусь с детьми. Иногда пою. Иногда молчу. И это вызывает подозрение. В нашей стране человеку без активов положено быть несчастным. Если он не несчастен — значит, что-то скрывает.
И вот тут финал, который никто не заказывал. Без семьи, без имущества, без иллюзий я оказался ближе к себе, чем когда-либо. Скандал не в разводе. Скандал в том, что после всего этого жизнь не закончилась. Она просто стала честнее. Без декораций. Без софитов. И, к сожалению для зрителей, без трагического конца.