В эпоху бурных двадцатых, когда советское искусство, словно молодой жеребец, рвалось к неведомым пастбищам, на обочине академизма вспыхнула фигура, способная смутить воображение даже закаленных футуристов. Владимир Гольцшмидт, самопровозглашенный «пионер русской йоги» и «авангардист повседневности», превратил свою жизнь в непрерывный карнавал артистического жеста. Он воздвигал себе триумфальные арки из картона, дефилировал нагим по Петровке, бросая вызов ханжеским взглядам, и извергал из себя стихи-вихри, с грохотом разбивая доски о собственную голову – "в честь лучезарного катарсиса!"
Гольцшмидт, словно осколок кометы, влек к себе души, истосковавшиеся по празднику. Его берлога на Сретенке, густо увешанная доморощенными плакатами с эзотерическими письменами и анонсами призрачных представлений, бурлила, словно котел алхимика. Здесь за рюмкой самодельного абсента ломали копья вчерашние конструктивисты, разочарованные в стальных объятиях машинной цивилизации, юные пииты искали в таинственных учениях Востока ключи к новому вдохновению, а наивные девицы, окрыленные грезами о сцене и любви гения, ловили каждое его слово.
Свои «йогические экзерсисы» Гольцшмидт являл миру без устали: в парках, на бульварах, даже в тесных трамвайных вагонах. Он играл с огнем, жонглируя горящими факелами, танцевал, балансируя на одной ноге на крыше газетного киоска, и прорицал грядущее, закутавшись в античную тогу из простыни. Шептались, что взгляд его обжигал, словно луч прожектора, и он мог убедить любого прохожего в собственной богоизбранности. Публика, словно пестрая мозаика, реагировала по-разному: кто-то хохотал, кто-то негодовал, кто-то крестился, принимая безумца за предвестника апокалипсиса. Но равнодушным не оставался никто – Гольцшмидт будил даже мертвых.
Критика, разумеется, не осыпала лепестками роз «русского йога». Его клеймили шарлатаном, эпигоном модных мистических поветрий, рифмоплетом-неудачником. Но сквозь поток желчи просачивалась и зависть – Гольцшмидт, казалось, был неуязвим для стрел общественного мнения. Он существовал вне душных рамок приличий, стремясь превратить каждый миг в фейерверк, в незабываемую вспышку.
Именно эта абсолютная непокорность, эта пренебрежительность к серым догмам и притягивала к нему взгляды. Он был живым воплощением свободы, бунтом крови против затхлой рутины. Даже в самых абсурдных его выходках сквозил вызов, попытка разбудить спящие чувства, взбаламутить затхлое болото обыденности.
Вскоре бурные двадцатые схлынули, уступив место эпохе сталинского ампира, и ветер забвения унес Гольцшмидта в безвестность. О нем старались не вспоминать. Лишь изредка, в старческих перешептываниях старожилов Сретенки, проскальзывало имя эксцентричного «русского йога», словно эхо дикой, захватывающей вакханалии. Его личный манифест, вымаранный на стенах его квартиры, медленно, неумолимо закрашивался, оставляя после себя лишь призрачную легенду о человеке, который дерзнул прожить жизнь как произведение искусства.
Вскоре после исчезновения Гольцшмидта по Москве поползли слухи, густые, как осенний туман. Одни шептали об аресте и этапировании в лагеря, где его эпатажные выходки были сочтены «буржуазным разложением» и «антисоветской агитацией». Другие утверждали, что он бежал за границу, устав от свинцового неба наступающей эпохи и предчувствуя неминуемую расправу над теми, кто мыслил свободно. Истину, как это часто бывает, скрыли под слоями лжи и домыслов.
Но влияние Гольцшмидта, словно зерно, брошенное в благодатную почву, проросло в умах московской богемы. Его идеи, искаженные и преломленные сквозь призму времени, продолжали жить в творчестве тех, кто некогда внимал его речам в импровизированном салоне на Сретенке. Молодые художники, вдохновленные бунтом его духа, продолжали искать новые формы и стили, отвергая строгие каноны соцреализма. Поэты, помнившие его пророчества, плели стихи, полные метафор и аллюзий, в которых угадывалась крамола против удушающего режима.
Постепенно имя Гольцшмидта превратилось в тайный шифр, в пароль, объединяющий тех, кто не желал мириться с окружающей серостью. Он стал примером человека, доказавшего, что искусство – это не только зеркало, отражающее действительность, но и инструмент, способный ее изменить. Он стал символом свободы, бунта и вечного стремления к новому, несмотря ни на что.
Десятилетия спустя, в эпоху хрущевской оттепели, его имя, словно весенний подснежник, вновь пробилось сквозь асфальт забвения. Старые журналы, чудом уцелевшие в пыльных архивах, перепечатывали его статьи и манифесты. О нем писали в газетах, вспоминая его эксцентричные выходки и философские откровения. Его реабилитировали, но уже не как «русского йога», а как одного из предтеч авангардного искусства, как предвестника нового мышления.
И хотя его личный художественный манифест, вымаранный на стенах сретенской квартиры, был давно закрашен под ровный слой казенной краски, дух Гольцшмидта продолжал витать над Сретенкой, словно неуловимый аромат ушедшей эпохи, напоминая о безумном, захватывающем времени, когда искусство и жизнь сливались в едином порыве, когда каждый мог стать творцом собственной реальности. Легенда о человеке, дерзнувшем прожить жизнь как искусство, жила и будет жить в сердцах тех, кто верит в силу творчества и свободы.