Редакторский факультет Московского полиграфического института я закончил в 1966 году. К тому времени я уже лет десять писал для многих популярных артистов, причем в самых разных жанрах — клоунады, куплеты, фельетоны в стихах и прозе, интермедии, песни, целые сюжетные программы. Поэтому тему для своей дипломной работы выбрал не совсем обычную — «Принципы редактирования на эстраде и в цирке». Членам Госкомиссии, принимавшим диплом, многое было в диковинку — похоже, они даже не предполагали, что на эстраде, а тем более в цирке имеется редактура. После защиты меня пригласили в аспирантуру. И только я собрался обдумать это предложение, как раздался телефонный звонок главного режиссера Театра массовых представлений Ильи Яковлевича Рахлина...
Чудесный во всех отношениях
Театр выступал на стадионах многих городов СССР и, не имея собственного актерского штата, приглашал на выступления самых популярных артистов театра, кино, эстрады. Для зрителей, особенно на периферии, это была чуть ли не единственная возможность увидеть московских и ленинградских знаменитостей. Отсюда и аншлаги на стадионах, и хорошие гонорары артистам.
Рахлин сразу же приступил к делу.
— Я приглашаю тебя на должность завлита и одновременно сценариста. Увидишь страну, познакомишься с известными артистами, к тому же каждый месяц будешь получать непыльную зарплату. Ну как, устраивает?
— Более чем, — без раздумья ответил я.
— Тогда завтра же и оформляйся. Все подробности — при личной встрече.
И он повесил трубку.
На следующий день Рахлин объяснил, что нужно делать. Я должен был за неделю до гастролей выезжать в тот или иной город, писать революционно-патриотический пролог, посвященный истории города, его героям и знаменитым людям. А еще — сочинять своеобразный конферанс, сюжетно связанный с названием представления «Говорит Москва».
— А почему у представления такое название?
— Потому что вести представление будет наш легендарный диктор Юрий Борисович Левитан. Именно для него ты будешь писать тексты, а замечания слушай самым внимательным образом. Впрочем, человек он чудесный во всех отношениях, звездной болезнью не страдает. Ты с ним подружишься.
«Вот это да! — подумал я про себя. — Работать с самим Левитаном! Да мне просто повезло в жизни!..»
Рахлин, видимо, прочел мои мысли и добавил:
— Через час я вас познакомлю. Только не лебези перед ним. Он этого не любит. Будь самим собой, со своим мнением и мировоззрением. Словом, не мальчиком, а мужем.
И вот она состоялась, моя первая встреча с легендарным диктором. Доброжелательный взгляд из-за толстых очков, крепкое рукопожатие.
— Значит, мы оба Юры, — констатировал он. — Ну что ж, будем работать вместе. Только не обижайтесь, ради бога, если я буду по-своему кое-что править. Это для того, чтобы мне было легче читать. Кстати, стихов я не боюсь. Можете сочинять. Но только, разумеется, хорошие. И вот еще что... Поскольку стадионные представления проходят в основном по большим праздникам, днем я не могу отказаться от встреч с ветеранами войны и труда. Поэтому работать нам придется чаще всего по ночам. Но это всего несколько ночей, и я надеюсь, что мы их как-нибудь выдержим. А начнем мы с города Горького. Отправляйтесь туда и готовьте материал. Я приеду через неделю с театром. Итак, до скорой встречи!
Подлинный автограф
В тот же вечер я уехал в Горький. В гостинице «Заречная» для меня было забронировано место, и вскоре я уже сидел в номере, обложенный литературой о городе и его истории.
Дня через четыре сценарий был готов. Оставалось только ждать приезда Левитана. И он вскоре прибыл. Об этом возвестил стук в дверь. На мой вопрос: «Кто там?» — последовал лаконичный ответ: «Левитан».
— Ну, как там у вас с текстом? — поинтересовался Юрий Борисович.
— Готов к инквизиции, — ответил я.
— Вот ее-то как раз и не будет. Если только вы не написали продолжение «Старухи Изергиль» вместо сценария массового праздника. Жду вас с текстом через час в соседнем номере. А я пока разложу вещи и приготовлю чай. Единственная просьба — не курить в номере! А захотите подымить — пожалуйста, на балкон! Договорились?
Ровно через час с текстом в руках я уже сидел в его номере. На столе стояли чашки и лежали московские пирожки, которые Юрию Борисовичу испекла жена. Началось обсуждение.
— Вот эту фразу, пожалуйста, выбросите: она лишняя. И эта цитата из Горького не лучшая, поверьте мне. А вообще-то, кажется, она и вовсе не нужна. И в ваших стихах о заводе «Красное Сормово» сократите последнюю строфу. Тем более что у вас затем атакой идет песня «Сормовская лирическая». Ну а весь этот придуманный вами «Свадебный блок» все-таки лучше читать не мне, а какой-нибудь известной горьковской женщине. Это будет, на мой взгляд, и сердечнее, и теплее, чем мои комментарии. Впрочем, мы об этом еще посоветуемся с Рахлиным... А сейчас взгляните на часы: уже два часа ночи, а мы с вами дошли только до трети сценария. А потому — технический перерыв. Чай с пирожками и разговоры на нейтральные темы.
— Тогда вопрос, Юрий Борисович! Скажите, художник Исаак Левитан — не ваш родственник?
— Увы, нет. Хотя у нас с ним одна и та же фамилия и один и тот же пятый пункт в паспорте. А еще, к вашему сведению, он родился в 1860 году в литовском городке Кибартае, а я — в 1914-м в русском старинном городе Владимире. И еще одно немаловажное обстоятельство: он дружил с Чеховым, а я — с вами. А вообще-то этот ваш вопрос натолкнул меня сейчас на одно воспоминание. Я дружу с композитором Никитой Богословским. А он, как вы, наверное, знаете, большой любитель всякого рода розыгрышей. Ну, так вот, пришел я однажды к нему в гости, и он вдруг стал буквально умолять меня нарисовать какой-нибудь рисунок. «Да что ты, я сроду не умел и не умею рисовать!» — отнекивался я. — «Ну уж какую-нибудь самую примитивную избушку с трубой, из которой идет дым, накарякать сможешь!» В конце концов, я сдался. Действительно, накарякал нечто наподобие кривой избушки, из трубы которой шел дым.
«Гениально!» — похвалил меня Богословский. И через некоторое время добавил: «Да, чуть не забыл... Распишись, пожалуйста, на обороте своего шедевра, а я непременно вставлю его в рамочку и повешу на самом видном месте. Это будет моя реликвия...» Я подписал свой жалкий рисунок, и мы уселись ужинать. А через несколько дней я узнал от наших общих знакомых, что Богословский показывал гостям мое бездарное творение и уверял, что это — подлинный Левитан. Гости, конечно, не верили. «Ах так, — говорил он. — Значит, не верите?» — И тут же переворачивал рисунок и демонстрировал подпись подлинного Левитана. Таким образом и выигрывал пари.
«Драматургу Губареву — ни хрена!»
— А еще какие-нибудь розыгрыши он вместе с вами проделывал? — не смог скрыть я своего любопытства.
— Проделывал, и зачастую очень смешные.
— Расскажите, Юрий Борисович, прошу вас!
— Ну, если это вам так интересно... Был у нас с Богословским общий приятель — писатель Виталий Губарев. Написал он пьесу «Павлик Морозов» и приложил немало усилий, чтобы эта пьеса попала в Комитет по Сталинским премиям. «Обязательно будет выдвинута!» — уверял он нас с Богословским. «Ты не представляешь, как я буду рад за тебя, — отвечал композитор. — И в тот самый день, когда по радио объявят список лауреатов, непременно устрою в честь тебя банкет!»
Не знаю уж, каким образом он узнал заранее об утвержденном списке лауреатов, но хорошо помню, что он срочно вызвал меня к себе домой... Не буду предварять дальнейшее, скажу только, что в назначенный час Богословский собрал гостей, включил радио на полную громкость, и все услышали мой голос. Я читал список лауреатов... Прошел список лауреатов первой степени, прошел список лауреатов второй степени, третьей и, наконец, мой голос возвестил: «Драматургу Виталию Губареву — ни хрена!» Все разинули рот, а потом, конечно, поняли, что это был магнитофон, и захохотали вместе с Губаревым. Ну и само собой этот розыгрыш обмыли как следует...
— А скажите, Юрий Борисович, в годы войны вы могли без страха передвигаться по Москве? Ведь Гитлер вас, насколько мне известно, обещал повесить на сосне...
— Во время войны, уходя из дома, я был обязан сообщать, куда и к кому иду. А кроме того, у меня был документ, подписанный самим Сталиным, разрешающий останавливать любую машину, чтобы меня подвезли. Так что соответствующим органам было хорошо известно, где я находился... Однако мы с вами шибко разболтались. Пора приниматься за дело. Кстати, вы так заслушались, что не допили свой чай и съели всего два пирожка. Так не годится. Так мы с вами рассоримся...
«От советского информбюро»
Работали мы часто ночь напролет. А устав, устраивали техническую паузу. Правда, пирожков московских уже не было, но зато Юрий Борисович выкладывал на стол связку горьковских бубликов. Помню, за чаепитием, это уже было в Ульяновске, я спросил:
— А со Сталиным лично вы встречались?
— И не один раз. Между прочим, насколько мне известно, ему импонировал мой голос. Говорят, еще до войны он сказал на политбюро: «Я думаю, что все важные сабития должэн гаварить по радио товарищ Ливитан». Вот я и читал в Великую Отечественную войну все сообщения совинформбюро, перечислял оставленные и взятые города, возвещал, когда и из скольких орудий будет произведен салют. Словом, и переживал, и радовался вместе со всем нашим народом. А эмоциональное напряжение никогда не покидало меня. Кстати, радио начинало говорить в шесть часов утра, а когда надо было прочесть важное правительственное сообщение, мне уже с вечера звонили и предупреждали, что в полпятого за мной заедет машина. Никаких записей в то время еще не существовало, был только прямой эфир. А жил я тогда, между прочим, в большой коммунальной квартире, и соседям очень не нравился мой образ жизни. Помню, как один сосед-алкоголик кричал мне: «Эй, Борисович, опять ты нам спать не даешь! Едешь ротом деньги на радиву зарабатывать. Пристроил бы и меня на такую непыльную работенку!»
— А Сталину про ваши жилищные условия вы говорили?
— Нет. Стеснялся почему-то. А кроме того, от него можно было ожидать чего угодно. Вот, кстати, Иван Семенович Козловский, к которому Сталин благоволил, сказал ему однажды:
— Товарищ Сталин, хотелось бы побывать за границей. Выступить там.
— А не убежишь? — нахмурясь, спросил Сталин.
— Да что вы, товарищ Сталин, мне родное село в тыщу раз дороже всех на свете заграниц!
— Молодец! — похвалил Сталин. — Вот и поезжай в свое родное село!
Вот так вот. Он, Сталин, по-моему, вообще мало кому верил.
Между Лубянкой и Всесоюзным радио
— Вспоминаю еще такой весьма характерный случай, — продолжал Юрий Борисович. — Звонят мне с вечера: завтра предстоит читать что-то важное. В пять часов утра надо быть на радио. А тут, как назло, у меня в двенадцать — сердечный приступ. Вызвали «скорую». Врач: «В больницу и немедленно!» Я говорю: «Да что вы, доктор! Поймите, мне в шесть утра важное правительственное сообщение читать надо!» — «Какие там шесть утра, — отвечает он, — дай бог вам вообще оклематься!» Мне становится ясно, что спорить бесполезно. Диктую врачу номер телефона Всесоюзного радио и теряю сознание. Просыпаюсь в больнице среди ночи. В голове ужасные мысли: «А что будет, если я утром не выйду в эфир?» Представляю, как Сталин в шесть утра включает радио и слышит не мой, а другой голос.
— Очередная диверсия! — говорит он Берии. — Это происки врагов народа! Объясните, пачему товарищ Левитан не гаварит по радио?
— Он заболел, товарищ Сталин, — докладывает Берия. Мы уже проверили. Это правда.
— Значит, плохо проверили. Надо срочно принять экстренные меры, чтобы он гаварил по радио! Иначе вас всех, и его тоже, ждет Колыма!
...И меры принимаются. В больницу срочно приезжают руководители Всесоюзного радио. Умоляют врачей, чтобы они отпустили меня хотя бы на час. Те отвечают, что я нетранспортабелен и нет никакой гарантии, что они довезут меня живым до радио. У меня еще больней сжимается сердце. Руководители радио покидают больницу...
И вот шесть часов утра. Что же сейчас будет? Вдруг слышу свой собственный голос, читающий новое постановление ЦК. Сомнений нет — это я. Это мой голос. И тембр, и интонация, и даже мой вдох. Что это: слуховые галлюцинации, или я уже сошел с ума? Какое-то наваждение! И только когда я вышел из больницы и пришел на радио, смог узнать, что же произошло в ту кошмарную ночь.
На радио было созвано срочное ночное совещание всех руководящих работников. Присутствовали и сотрудники из аппарата Берии. Вопрос один: что делать? И тут кто-то вспомнил, что на каком-то капустнике выступал щупленький паренек, великолепно делавший пародии на Бориса Андреева, Петра Алейникова, Василия Меркурьева и других, в том числе и на меня. Тотчас разбудили всех руководителей театров и вычислили, кто это был. В общем, в четыре часа ночи домой к начинающему актеру заявились два чекиста, разбудили его и всех домочадцев и потребовали: «Срочно в машину!» Родители в рев. За что? Что он плохого сделал? А чекисты молчат. Короче, перепугали насмерть и парня, и его родителей и увезли артиста. Но только, к его удивлению, не на Лубянку, а на Всесоюзное радио. Там ему вручили текст и сказали:
— Порепетируй как можно лучше текст, будешь читать за Левитана. И чтоб было — точь-в-точь. Понимаешь? А не то... И помни, что тебя сам товарищ Сталин будет слушать!..
Не знаю уж, как этот парень сумел взять себя в руки, как смог без единой запинки прочесть весь текст голосом Левитана, не знаю. Но мне рассказали, что после того как он закончил чтение и отошел от микрофона, на радио разразилась громовая овация. Еще бы, парень спас всех! А был это в дальнейшем один из лучших пародистов нашей страны — Геннадий Дудник. Вот такая поразительная история. Более того, услышав в шесть утра постановление ЦК в исполнении Дудника, Сталин изрек: «Хорошо и свежо гаварит сегодня товарищ Левитан!
Маленькая ложь
И вот так летели годы. Менялись города и стадионы. Юрий Борисович уже стал мне близким и родным человеком.
Последняя наша встреча произошла в Ярославле, на празднике, посвященном юбилею космического полета Валентины Терешковой. Праздник должен был транслироваться по телевидению на всю страну. Юрий Борисович решил выйти на импровизированную эстраду, расположенную в самом центре стадиона, и прочесть идущий от самого сердца монолог, посвященный Валентине Владимировне. Над этим монологом мы бились с ним несколько ночей. По его словам, не хватало искренности, было немало избитых слов. Приемлемым оказался только шестой вариант. Мы облегченно вздохнули. И тогда я услышал от Юрия Борисовича, пожалуй, самую незабываемую историю.
— Помню, в один из первых майских дней сорок пятого года меня вызвали в радиостудию Кремля. Мне предстояло прочитать приказ Верховного главнокомандующего в связи с победой нашего народа в Великой Отечественной войне... Я приехал в назначенное время, меня провели в студию. На дикторском столе уже лежали отпечатанные на машинке два экземпляра приказа. Я стал знакомиться с текстом. Не успел дочитать до конца, как отворилась дверь, и я увидел Сталина в сопровождении трех полковников, как я понял, его телохранителей.
— Ну что, товарищ Левитан, вы живы-здоровы? Не успела эта собака расправиться с вами? Да и со мной тоже. Отравилась, сволочь, крысиным ядом. Собаке — собачья смерть! Ну а сегодня мы с вами поработаем вместе. Сегодня я буду, если не возражаете, вашим партнером.
— Нисколько не возражаю, товарищ Сталин. Даже наоборот, буду очень рад. Ведь у нас такой праздник!
— Да, праздник величайший, исторический праздник! — подтвердил он. — А кстати, эти товарищи военные не помешают нам?
— Вообще-то посторонних в студии во время передачи не должно быть...
— Не должно так не должно. Дысцыплина есть дысцыплина. Попрашу вас, товарищи полковники, выйти из студии! Товарищ Левитан не собирается покушаться на мою жизнь...
Полковники взяли под козырек и покинули студию. Я остался вдвоем со Сталиным. Включили микрофон, и он медленно, не торопясь, делая какие-то исправления в тексте, стал читать. Окончив чтение, Сталин пожал мне руку и удалился. Я остался в студии один. И тут я увидел, что передо мной лежат два экземпляра исторического приказа, один из которых с текстом, исправленным рукой Сталина. Недолго думая, я положил текст в боковой карман и уже собрался покинуть студию, как в нее вошел человек в гражданской одежде и, обращаясь ко мне, сказал:
— Тут должен был лежать и второй экземпляр текста. Вы не видели его?
— Нет, не видел, — невозмутимо соврал я. — Вероятно, его забрал с собой товарищ Сталин.
Сказав это, я понимал, что проверять у Сталина достоверность моих слов он не станет. Вот таким образом и оказался у меня этот бессмертный исторический приказ. Он и сейчас хранится у меня дома. Теперь об этом можно говорить открыто... Однако, мой дорогой тезка, пора приводить себя в порядок. До праздника осталось всего несколько часов. Так что до встречи на стадионе!..
Никогда не забуду, как милиционеры, стоявшие во время праздника у центрального актерского прохода, отдавали Юрию Борисовичу честь. Я крепко обнял его, поцеловал и пожелал успеха. Под овацию стадиона Левитан вышел на эстраду и без всякой бумажки, без запинки, прочел на память, вдохновенно и взволнованно, тот самый монолог, который мы писали с ним бессонной ночью.
Это была наша последняя встреча. Вскоре после ярославского праздника легендарного диктора не стало. Когда я узнал о его смерти — заплакал. Я потерял очень близкого, очень дорогого мне человека — Юрия Борисовича Левитана.
Юрий Погорельский
© «Секретные материалы 20 века» №8(135)