Чёрную свечку я нашёл не так, как находят вещи — случайно, на дне ящика, среди застывших квитанций и чужих скрепок. Скорее она нашла меня.
Квартира досталась от тётки. Та умерла внезапно, тихо — так тихо, что соседи ещё неделю обсуждали, когда именно это случилось: «Вроде во вторник видели… нет, в пятницу уже пахло…» Я приехал через два дня после похорон, подписал бумаги, забрал ключи, и вот — пустые комнаты с выцветшими обоями, словно уставшими держать на себе чужую жизнь.
В первый вечер я сделал то, что делают все, чтобы заглушить сквозняк чужого жилья: включил чайник, открыл окна, поставил на телефон какую-то музыку и принялся раскладывать свои вещи по шкафам, будто вместе с носками и книгами можно разложить по полкам чувство неуместности.
Ящик с документами стоял в серванте. Дубовый, тяжёлый, с тугой ручкой. На его дне, под пачкой старых писем и фотографий, лежала свеча — короткая, толстая, как обрубок пальца, и совершенно чёрная.
Не тёмно-коричневая, не «графит», не «почти чёрная». Настоящая, густая чернота, как у сажи, но с матовым блеском, словно на воске был тонкий слой пепла. Фитиль — серый, сухой, будто его уже обжигали.
Я повертел её в пальцах. Пахла она не свечным магазином и не ванилью — пахла сухим подвалом, старой тканью и чем-то металлическим, как у мокрой монеты. Тётка была из тех людей, у кого «на всякий случай» есть всё: свечи, спички, банки с крупой. Я решил, что эта — просто одна из таких странных покупок с рынка.
Поставил её на подоконник кухни. Забыл.
Первые дни были заняты ремонтом, уборкой и пытками мебелью, которая не хотела влезать туда, куда я хотел. Ночами в квартире звенела тишина. В старых домах тишина звучит иначе — не пустотой, а присутствием. В ней есть шорохи труб, приглушённые щелчки, будто кто-то за стеной медленно листает календарь.
На четвёртый вечер выключили свет.
Это случилось резко: лампа мигнула, как моргнувший глаз, и всё провалилось в чёрное. С улицы тянулся бледный свет фонарей, но окна выходили во двор, где фонари экономили. Я стоял посреди комнаты, слушал, как в тёмной кухне капает вода из крана, и вдруг вспомнил о свечке.
Спички нашёл быстро — в коробке у плиты. Чёрная свеча стояла на подоконнике там, где я её оставил. Мне даже показалось, что она стала чуть выше, но это была усталость и полумрак.
Я поставил её на стол, зажёг фитиль.
Пламя возникло сразу — без «поиска», без дрожи. Небольшое, ровное. Обычно огонь колеблется от дыхания, от движения воздуха, от любого шороха. Этот стоял как нарисованный.
Сначала я даже улыбнулся. В ту минуту это показалось приятным — как маленький островок уюта. Я поставил чайник на газ, сел за стол, уткнулся в телефон. В квартире без электричества телефон становится почти смешным — маленькая светящаяся игрушка, которая пытается заменить весь мир.
И тут я заметил тень.
Тень от свечи на стене падала не туда, куда должна. Она вытягивалась вверх, к потолку, и там, у границы света, будто складывалась во что-то… угловатое. Не просто вытянутая полоска — она напоминала плечо. Или край лица.
Я подвигал свечу. Тень сдвинулась… но с запозданием. На долю секунды она осталась прежней, словно не хотела отпускать форму, которую приняла.
Я почувствовал, как кожа на затылке натянулась, будто в волосах застряла иголка. Я резко повернул голову — за спиной была только кухня и коридор в темноту.
— Бред, — сказал я вслух. Почему-то вслух всегда легче врать себе.
Я сделал чай, выпил, поглядывая на свечу. Пламя не дрогнуло ни разу. Даже когда я прошёл мимо и качнул воздух. Даже когда хлопнула подъездная дверь где-то внизу и в квартире дрогнули стекла.
Свет включили через час. Я задул свечу.
Дым поднялся тонкой струйкой — и запах, который от неё пошёл, был совсем не «потушенная свеча». Он был похож на сырой пепел, на мокрую тряпку, которую забыли в ведре. На что-то давно не проветриваемое.
Я вымыл чашку и лёг спать. Заснул быстро — слишком быстро, как падают без сознания.
Сон пришёл под утро, липкий.
Я видел себя за этим же столом. Свеча горела. Комната была темнее, чем бывает в реальности: не просто ночь, а какая-то плотная масса, которая заполняет углы. Я сидел, и мне казалось, что я не один. Но если поворачивался — там всё равно было пусто. Пусто и тесно одновременно, как в лифте.
Потом я понял, что кто-то стоит в темноте. Не у стены — ближе. Настолько близко, что его отсутствие света становилось частью комнаты. Я хотел спросить: «Кто ты?» — но губы не шевелились. Я хотел встать — но ноги были чужими, тяжёлыми.
И тогда пламя свечи стало выше. Оно вытянулось, как язык, и на мгновение в нём мелькнуло лицо — бледное, мокрое, как у человека, который долго держал голову под водой.
Я проснулся с сухостью во рту и странным ощущением: будто я всю ночь слушал шёпот.
Следующие дни были обычными, если не считать мелочей. Мелочи — как песчинки в обуви: сначала терпишь, потом начинаешь идти осторожнее, потом уже не можешь думать ни о чём другом.
Во-первых, свеча не укорачивалась.
Я зажигал её ещё два раза — когда снова вырубили свет, и однажды просто так, вечером, когда было муторно. Мне казалось: пусть будет огонёк, пусть будет маленькое живое. Я следил, как она горит — по полчаса, по часу. А потом смотрел на её высоту. Она оставалась прежней.
Я даже провёл ногтем по боковой поверхности — думал, может, это пластик или крашеная штука. Но воск был воском. Тёплый, липкий от тепла пальцев. И всё равно — не таял. Не капал. Не оставлял лужицы.
Во-вторых, после неё в комнате оставалась тишина — другая. Слишком ровная. Так бывает в снегопад, когда звуки будто глохнут. Только здесь снегопада не было. Было отопление, было радио у соседей, было движение в подъезде. Но после свечи всё это становилось как будто дальше, будто между мной и миром появлялась прослойка ваты.
И в-третьих — я всё чаще ловил себя на желании её зажечь.
Это не было прямым «надо». Скорее мысль, которая приходила сама, как рука тянется к телефону проверить уведомления. Свеча стала способом — не понять что, а пережить. Поймать ощущение, что ты контролируешь хоть что-то. Включаешь огонь — и темнота отступает.
Но она не отступала.
Она просто переставала быть видимой.
Однажды ночью я проснулся от звука. Тихого. Сначала я решил, что это капает кран. Но кран был закручен. Звук шел из комнаты.
Тик… тик…
Я лежал, не шевелясь, и слушал. Будто кто-то ногтем царапает стекло. Будто маленький камешек падает на подоконник. Будто капля стукается о железо.
Я встал, прошёл босиком в комнату. В темноте мебель была не той: стол казался ниже, шкаф ближе, коридор длиннее. Я включил свет — и увидел свечу.
Она стояла на подоконнике, где я её оставил. Но рядом с ней, на подоконнике, была чёрная точка — капля воска. Единственная. Как глаз.
Я не помнил, чтобы воск капал. Тем более чёрный. Я протёр подоконник — капля размазалась, оставив сероватый след, как пыль от угля.
Тик… тик…
Звук не исчез. Он шёл — как будто изнутри свечи.
Я взял её в руки. Поднёс к уху. Тишина.
Поставил обратно — и тик вернулся.
Мне стало смешно. От нервов. От того, как нелепо это звучит. Свеча, которая тикает, как часы. Свеча, которая не тает. Свеча, которая оставляет чёрные капли.
Я снова задулся мыслью: тётка что-то делала с ней? Какие-то деревенские штуки? Я вспоминал: тётка была странной. Не сумасшедшей, нет — просто «своей». Она могла говорить с домом: «Ну что, стена, стоишь?» Она могла оставить соль у порога «от дурного». Она не любила зеркала в спальне, завешивала их тканью.
Я нашёл её старые записки. В тумбочке, в коробке из-под печенья. Там были списки лекарств, телефоны «Люди с рынка», дата «крестины» чьего-то ребёнка. И ещё — несколько раз одно и то же слово: «чёрная».
Без пояснений. Просто «чёрная». Ни «свеча», ни «кофта», ни «кошка». Будто слово само по себе было достаточно.
В ту ночь я решил поговорить с соседом.
Сосед сверху был пожилой, с лицом человека, который всё видел и не удивляется. Я поймал его у лифта.
— Скажите… — начал я осторожно. — Вы тётю Нину знали?
Он кивнул, не глядя.
— Знал.
— Она… странная была?
Он наконец посмотрел на меня. В его взгляде было то, что обычно скрывают, чтобы не быть плохими.
— Она была одинокая, — сказал он. — А одинокие всегда странные. Это не их вина.
Я хотел спросить про свечу, но язык как будто прилип к нёбу.
— Она чем-то… занималась? — выдавил я.
Он пожал плечами.
— В церковь ходила. И к той бабке на край улицы — к Марфе. Та шепчет, лечит. Или калечит — кто знает. Нина часто ходила. А потом перестала.
— Почему?
Сосед задержал взгляд на моей двери.
— Потому что Марфа умерла. И Нина после этого… как сказать… будто боялась домой возвращаться. Лифтом ездила, не ходила по лестнице. И окна у неё всегда были занавешены.
Я поблагодарил. Вернулся в квартиру с ощущением, что та тишина стала плотнее.
Вечером я зажёг свечу.
Не было отключения света. Не было необходимости. Просто было то мутное чувство внутри, когда хочется чем-то занять руки, чтобы не думать.
Пламя встало ровно. И сразу стало… тесно. Как будто воздух в комнате стал густым, как старый суп.
Я смотрел на огонь и вдруг поймал себя на мысли: он освещает не то, что вокруг него, а то, что внутри меня.
Смешно, пафосно — но мысль была точная. В круге света всплывали не предметы, а воспоминания. Не ярко, не как кино. Скорее как запах. Мне вспомнились вещи, о которых я не думал годами: как в детстве я сидел в темноте и слушал, как родители ругаются за стеной; как однажды я оставил друга одного на льду, потому что испугался; как я говорил «всё будет нормально» человеку, которому было совсем не нормально, и ушёл.
В груди закололо. Я сглотнул.
И тогда тень на стене снова собралась в форму. Тонкую, вытянутую. Будто человек стоит боком. Будто склоняет голову. Будто слушает.
Я резко поднялся. Стул скрипнул. Пламя не дрогнуло.
— Хватит, — сказал я. — Я просто устал.
Тень не исчезла.
Она медленно повернулась — не в реальности, а на стене. И я понял, что она поворачивает лицо ко мне, хотя у неё нет лица.
Я задул свечу так резко, что чуть не обжёгся. В комнате стало темно, но темнота была уже не обычной. Она как будто держалась.
Я включил свет. Облегчение было мгновенным — как глоток воздуха после воды.
Свеча стояла, чёрная и невинная. Будто ничего не было.
На следующий день я вынес её на мусорку.
Положил в пакет с очистками и старой бумагой — как будто можно утопить странность в бытовом. Вынес, бросил в контейнер, ушёл, не оглядываясь. Чувствовал себя взрослым человеком, который расправился с глупостью.
Вечером я вернулся домой и обнаружил свечу на кухонном столе.
Она стояла ровно, как солдат. Рядом лежали спички — те самые, что были у плиты. Как будто кто-то приготовил мне всё заранее.
Я замер. Сердце ударило тяжело, как кулак по двери.
— Нет… — сказал я.
Я обошёл стол, потрогал свечу. Холодная. Настоящая.
Я проверил дверь. Замок был закрыт, цепочка на месте. Окна закрыты. Никаких следов.
Может, я сам не вынес? Может, оставил в пакете, а пакет забыл? Я пытался найти рациональное, как ищут потерянный ключ: проверяешь карманы, обвиняешь себя, лишь бы не признать, что ключ исчез сам.
Но я точно помнил: контейнер, крышка, запах мусора. Тяжёлый звук пакета.
Я взял свечу и снова вынес — уже без пакета, голой рукой. Бросил прямо в контейнер, так, чтобы она ударилась о металл.
Вернулся.
Через час она снова стояла на столе.
Я не знаю, сколько времени я на неё смотрел. Минуты? Час? Я не двигался, только слушал, как в квартире живёт отопление, как где-то далеко скрипит лифт, как кто-то в соседней квартире смеётся.
И в этой обычной жизни было что-то особенно страшное: будто мир не заметил, что в моём мире произошло невозможное.
Я решил сломать её.
Взял нож, положил свечу на разделочную доску и надавил. Нож вошёл в воск с сопротивлением, как в плотную глину. Свеча треснула — но не как воск. Как сухая древесина. С хрустом. Внутри она была не чёрной, а серой, как старый пепел. И пахла сильнее — сыростью и железом.
Я разрезал её на три части. Завернул части в бумагу, вынес в разные места: одну — в контейнер у дома, вторую — в урну у остановки, третью — в мусорку на другом конце улицы.
Вернулся домой и запер дверь на все замки.
Ночью я проснулся от запаха.
Пахло так, будто в комнате кто-то потушил костёр. Горло першило. Я сел на кровати, включил свет.
На тумбочке, рядом с телефоном, лежала свеча. Целая.
Не три части. Целая. И на её верхушке был след — будто её зажигали.
Я взял её в руки и почувствовал, что она тёплая. Не от батареи — тёплая изнутри, как рука.
Мне стало плохо. Не «страшно», не «тревожно» — именно плохо, как при высокой температуре. Я пошёл на кухню, налил воды, выпил. Вода показалась чужой.
Я смотрел на свечу и вдруг понял: она хочет, чтобы я её зажёг.
Это было не голосом, не приказом. Скорее пониманием, как понимаешь, что сейчас будет гроза, хотя небо ещё ясное.
Я сопротивлялся. Дни тянулись, как мокрая верёвка. Я перестал оставаться дома по вечерам — сидел в кафе, гулял по улицам, возвращался поздно, лишь бы не быть в этой квартире, где в кухне стоит чёрный обрубок и ждёт.
Но свеча ждала всегда.
Она появлялась там, где я её не оставлял. На подоконнике. На полу у двери. На полке в ванной. Один раз — в кармане моего пальто. Я сунул руку за ключами и нащупал холодный воск.
В ту ночь я сел на кухне и впервые заговорил с ней.
— Чего ты хочешь? — спросил я.
В ответ — ничего. Пламени не было. Только тишина.
Я рассмеялся. Это был смех человека, у которого кончаются аргументы.
— Ты же просто свеча. Воск. Фитиль. Физика. Понимаешь? — я говорил громче, будто свеча была глухой. — Никакой мистики. Никакой ерунды.
И тут я заметил: тень от лампы над столом падала на свечу — и была длиннее, чем должна. Она вытягивалась по столу и уходила вниз, за край, будто свеча отбрасывает тень туда, где нет поверхности.
Я замолчал.
Внутри меня что-то сдвинулось, как мебель в темноте: ты не видишь, но слышишь, что стало иначе.
Я выключил свет.
Зажёг свечу.
Пламя встало ровно. И в тот же миг я услышал дыхание.
Не своё. Не шум батареи. Настоящее дыхание — тихое, влажное, будто кто-то стоит рядом и дышит через нос.
Я не повернул голову. Я боялся, что если поверну — увижу.
Тень на стене начала собираться. Сначала — как всегда, угловато. Потом — яснее: плечи, шея, наклон головы. И вдруг — рука. Длинная, как у человека, который слишком долго жил в темноте.
Она поднялась и… коснулась моей тени.
Это было самое жуткое: не меня — мою тень. Как будто кто-то трогает не тело, а его отпечаток.
Я попытался встать, но ноги не слушались. Я хотел крикнуть — и понял, что голос застрял где-то внутри, как косточка.
Пламя свечи поднялось выше. В нём снова мелькнуло лицо — то самое, мокрое, бледное. Но теперь оно было ближе. И я понял, что это лицо напоминает тётю Нину. Или, скорее, человека, который мог бы быть ей до того, как жизнь сделала её «одинокой и странной».
Губы в огне шевельнулись.
Я не услышал слова ушами — я услышал их внутри головы, как вспоминаешь фразу из чужого письма:
«Сядь. Посиди. Не уходи.»
Я не знаю, сколько это длилось. Может, секунды. Может, час.
Когда я очнулся, свеча была потушена. В комнате горел свет. Я сидел на стуле, и руки мои лежали на столе так, будто кто-то аккуратно положил их туда.
На столе была чёрная капля воска — не размазанная, а круглая, идеальная. Как зрачок.
Я решил, что сойду с ума, если останусь.
На следующий день я поехал к той бабке, о которой говорил сосед. К Марфе.
Оказалось, Марфа умерла, да. Но дом её стоял. На краю улицы, покосившийся, с низким крыльцом. Дверь открыла женщина лет пятидесяти — дочь или племянница. Лицо у неё было усталое, как у человека, который всю жизнь слушает чужие беды.
— Вы к кому? — спросила она, глядя на меня так, будто уже знает.
Я показал свечу. Она не взяла её в руки — только отступила на шаг.
— Это Нинина, — сказала она.
— Что это?
Женщина помолчала, потом кивнула внутрь.
В комнате пахло травами и старой древесиной. На стенах висели иконы, но рядом — какие-то странные узлы из ниток, пучки сухих растений.
— Марфа этим занималась, — сказала она. — Люди приходили. Кто от болезни, кто от тоски, кто от чужого глаза. А кто — от себя.
— И свеча?
— Свеча — это… как сказать… место. — Она осторожно подбирала слова, как будто боялась назвать вещь неправильно. — В неё можно спрятать. То, что не хочется носить внутри. Страх. Вину. Память. Только потом свеча горит. И всё это… выходит.
— Выходит куда?
Она подняла глаза. И в них было то, чего я боялся больше всего: не мистики, а уверенности.
— В свет, — сказала она. — А свет не всегда добрый.
Я хотел рассмеяться, но не смог.
— Тётя Нина… она что, прятала туда что-то?
— Нина приходила к Марфе часто. А потом перестала. — Женщина вздохнула. — Она говорила: «Если я перестану зажигать — оно останется со мной навсегда». А Марфа ей сказала: «Если будешь зажигать — оно найдёт выход». Вот Нина и… тянула. Как могла.
— А что «оно»?
Женщина пожала плечами, но в этом жесте было: не «не знаю», а «не хочу знать».
— Люди все носят в себе что-то. Иногда это просто боль. А иногда… — она замолчала. — Иногда это не твоё.
— И что мне делать?
Она посмотрела на свечу в моих руках, как на живую.
— Не приносить её сюда, — тихо сказала она. — И не отдавать никому. Это не хлеб. Это не вещь. Она — привязка.
— Привязка к чему?
Она не ответила. Только произнесла:
— Если зажжёшь, будь готов увидеть то, что тебя видит.
Я вышел оттуда с ощущением, что воздух стал холоднее.
В ту ночь я не зажигал свечу. Я спрятал её в самый дальний угол шкафа, в коробку из-под обуви, сверху — тряпки, старые свитера. Запер шкаф. Сел на диван и включил телевизор погромче.
И всё равно я слышал тик… тик… тик…
Он шёл из шкафа, как из сердца.
Под утро я всё-таки встал. Открыл шкаф. Достал свечу. Она лежала сверху, как будто я её и не прятал.
Я понял: не спрятаться.
Я сел за стол, выключил свет и зажёг её.
Пламя поднялось выше обычного. Свет вокруг стал… неправильным. Не жёлтым, не тёплым — сероватым, как в больничном коридоре. Тени углубились. Углы комнаты будто стали дальше, хотя стены не двигались.
И тогда я услышал, как кто-то идёт по коридору.
Медленно. Шаги были мягкие, босые. Они не звучали тяжело, как у соседа, не шлёпали, как у ребёнка. Они были тихие, уверенные. Как у того, кто знает дом лучше тебя.
Я сидел и смотрел на свечу. Внутри меня всё сжалось. Я сказал себе: «Это трубы. Это дом. Это нервы.»
Шаги остановились у кухни.
Тишина стала такой, что я услышал собственное сердце. Оно билось не в груди — будто где-то рядом, под столом.
Пламя свечи чуть дрогнуло впервые.
И в этой дрожи я увидел отражение.
На кухне было зеркало — небольшое, в раме, тёткино. Я редко на него смотрел. Оно висело так, что отражало часть стола и мой профиль.
В зеркале за моим плечом стояла фигура.
Не полностью, не ясно. Скорее силуэт, как тень в густом дыму. Но я видел главное: голова была наклонена, будто она смотрит на свечу. Или на меня.
Я не повернул голову. Я боялся, что если поверну — фигура исчезнет или, наоборот, окажется слишком реальной.
Я смотрел в зеркало, и глаза слезились. Я моргал, думая: «Показалось». Но фигура не исчезала. Она была там, как часть отражения.
И вдруг я понял: в зеркале эта фигура — я.
Только не совсем я.
Лицо было бледнее. Губы тоньше. Глаза — пустые, как у человека, который долго смотрел в темноту и привык.
И самое страшное — оно улыбалось.
Я не улыбался. Мои губы были сжаты. А в зеркале моё лицо расползалось в улыбке — медленной, болезненной, как трещина в льду.
Я хотел отвести взгляд — не мог. Хотел закрыть глаза — веки будто стали чужими.
Улыбка в зеркале стала шире. И тогда отражение наклонилось ближе, как будто хочет прошептать что-то прямо в ухо.
Я услышал слова — не звуком, а смыслом:
«Теперь ты знаешь, как это — быть светом.»
Свеча вспыхнула. Пламя стало высоким, почти белым. Комната закачалась. Мне показалось, что стены пошли волнами, как вода.
Я вскочил. Стул упал. Я побежал в коридор, к двери, хватая воздух ртом, будто тонул. В голове билась одна мысль: уйти.
Я распахнул дверь — и увидел подъезд.
Там было темно. Но не потому что лампы не горели. Там была та же самая темнота, что в моих снах — плотная, вязкая. И в этой темноте где-то далеко, снизу, тянулся слабый огонёк — как от свечи.
Мне показалось, что внизу кто-то стоит и ждёт.
Я захлопнул дверь. Закрыл на замок. На цепочку. На всё.
И тогда — тишина.
Не та «ватная». А такая, что в ней слышишь, как исчезаешь.
Я вернулся на кухню.
Свеча горела на столе. И рядом, на столе, лежал лист бумаги. Его не было раньше. Белый лист, аккуратно положенный, как записка.
На листе — ничего. Ни букв, ни рисунков.
Но когда я посмотрел на него в свете свечи, тень от пламени легла на бумагу — и на долю секунды я увидел слова. Не написанные чернилами, а как будто выжженные светом.
«Не передавай.»
Я моргнул — слова исчезли. Остался чистый лист.
-
Я не знаю, что было реальностью в ту ночь. Было ли отражение галлюцинацией. Был ли лист бумажной ловушкой моего сознания, которое отчаянно искало смысл. Был ли запах — просто запахом старого воска.
Я только знаю: утром свечи на столе не было.
Я обыскал квартиру. Все ящики. Все шкафы. Заглянул под ванну, под кровать. Нигде.
Сначала я ощутил облегчение. Потом — ужас, другой.
Потому что если свеча исчезла… значит, она ушла.
Куда?
Я пытался жить дальше. Работал, ходил в магазин, говорил с людьми. Но иногда я ловил себя на том, что в разговоре делаю паузу, будто прислушиваюсь. И в эти паузы мне слышался тик… тик…
Иногда я видел свою тень в коридоре и на мгновение не узнавал её — она казалась чуть выше, чуть тоньше, будто принадлежит не мне.
А однажды вечером я шёл домой и увидел у подъезда женщину с пакетом. Она ковырялась в сумке, ругалась. Я придержал ей дверь. Она поблагодарила и поднялась со мной в лифте.
На её пакете, среди продуктов, лежала свеча.
Чёрная.
Короткая.
Она лежала так естественно, будто там ей и место — среди хлеба и молока. Женщина заметила мой взгляд и улыбнулась:
— Представляете, нашла в коробке с вещами. Даже не знаю, откуда. Но пусть будет. На всякий случай.
Лифт ехал вверх. На табло мигали цифры.
Я хотел сказать: «Не зажигайте.» Хотел вырвать пакет. Хотел выбросить свечу в шахту лифта. Хотел закричать.
Но вместо этого я услышал внутри себя тот тихий смысл, тот чужой спокойный голос без голоса:
«Не передавай.»
И я понял, что не знаю, что это значит.
Не передавай — не отдавай другим? Или не передавай дальше свой страх? Не рассказывай? Не пытайся снять с себя?
Лифт остановился. Двери открылись.
Женщина вышла на свой этаж, попрощалась и ушла по коридору, где лампы горели слишком ровно, как пламя.
Я остался в лифте ещё на секунду. Смотрел на закрывающиеся двери.
И в блестящей металлической панели увидел своё отражение.
Обычное. Усталое. Моё.
Только уголки губ на мгновение дрогнули вверх — будто кто-то внутри меня проверяет, не разучился ли я улыбаться.
Я не уверен, было ли это моей улыбкой.
Я не уверен, что свеча ушла от меня.
Иногда ночью я просыпаюсь и вижу в темноте кухню — не глазами, а мыслью. И мне кажется, что где-то там, в самой плотной тишине, стоит маленький ровный огонёк. Не дрожит. Не тает. Не гаснет.
И кто-то — или что-то — смотрит на него вместе со мной.