Представьте: на сцене разворачивается безупречный спектакль. Каждая реплика отточена, каждая мизансцена выверена, декорации создают идеальную иллюзию. И вдруг — слом. Актер, сорвавшись с роли, выкрикивает не заученный текст, а неудобную, неприкрытую правду, которую так тщательно скрывали за бутафорией. Что происходит затем? Наступает та самая оглушиющая тишина, в которой слышно жужжание мухи под куполом зала. Актеры замирают с окаменевшими улыбками, а публика в недоумении переглядывается, гадая — это часть постановки или катастрофа? Смеяться или отвести взгляд?
Уловили это чувство? Не из приятных, не так ли? Именно такой эффект — эффект внезапного крушения тщательно сконструированной иллюзии — произвело недавнее заявление Льва Лещенко о имущественном положении Ларисы Долиной. В одно мгновение из красиво поданной, хоть и спорной истории об «обездоленной артистке» полезла наружу подлинная действительность — с сухими цифрами, фактами и деталями, абсолютно не вязавшимися с образом жертвы.
Причем реальность развернулась совершенно не в том ключе, на который рассчитывали сочувствующие. Верховный суд отменил постановления низших инстанций и фактически постановил: квартира должна быть возвращена семье, которая за нее заплатила. В решении четко прописали, что добросовестного покупателя нельзя лишать защиты в угоду продавца, введенного в заблуждение третьими лицами. Интерес к документу оказался столь огромен, что сайт Верховного суда не справился с наплывом пользователей и рухнул. Настоящая народная хакерская атака — иначе и не скажешь.
Все предыдущие недели картина была монотонной. Медиапространство гудело, словно растревоженный улей. История была выстроена практически безупречно: с одной стороны — народная артистка, «обманутая и пострадавшая», с другой — некие зловещие силы, желающие «отобрать последнее». Классический сюжет, рассчитанный на эмоции и сострадание.
В эту канву идеально вплелись и громкие слова поддержки от коллег. Филипп Киркоров, к примеру, отреагировал мгновенно и в своем узнаваемом, эффектном стиле — предложил «другу и наставнику» кров. Красиво, демонстративно, благородно, почти по-рыцарски. Вслед за ним готовность приютить Ларису Александровну выразила актриса Вера Сотникова. Это создало необходимый эмоциональный фон — атмосферу всеобщего единения и готовности грудью встать за «своего». И на этом фоне любое упоминание о законе, о вердикте Верховного суда, звучало практически как кощунство.
И вот в этот идеально отлаженный механизм пиара кто-то изо всей силы швырнул увесистый кирпич фактов. Этим «кем-то» оказался коллега Долиной по сцене, народный артист РСФСР Лев Лещенко.
Он не стал рассуждать о сочувствии, дружбе или моральной стороне дела. Он просто, без эмоций и лишнего пафоса, зачитал нечто вроде описи имущества. Эффект оказался сокрушительным: пока все говорили о высоких материях, человек спокойно перечислил собственность своей «пострадавшей» коллеги — почти как судебный исполнитель при аресте.
По словам Лещенко, в собственности Ларисы Долиной значатся:
Четырехэтажный особняк примерно в сорока километрах от Москвы. Сразу расставим акценты: сорок километров по Новорижскому или Минскому шоссе — это не глухомань и не богом забытая провинция. Это элитное Подмосковье с дорогой землей и высочайшей стоимостью квадратного метра. А четыре этажа — это уже не просто дом, а полноценная резиденция. Особенно умиляет формулировка «где она иногда проживала». То есть дом существует, он обжит, пригоден для жизни, но используется, по всей видимости, как дача высшего класса.
Недвижимость в Лапино. И вновь — локация говорит сама за себя. Лапино — это развитый коттеджный поселок в Московской области, а не лачуга на отшибе.
Одна или две квартиры в странах Балтии. Здесь и вовсе открывается пространство для воображения: Юрмала, Паланга, Вильнюс — курортные или столичные европейские города. Одна квартира там — уже показатель высокого достатка. Две — это уже инвестиционный портфель и тот самый «запасной аэродром».
И после оглашения этого более чем внушительного списка недвижимости звучит простая, почти беспощадная фраза: «Она не бездомная. Ей есть где жить».
«У нее еще несколько мест. Есть 4-этажный особняк в 40 км от Москвы, где она иногда жила. Потом имеются какие-то квартиры прямо и косвенно с ней связанные. Жилплощадь в Лапине, в Прибалтике несколько квартир. И это далеко не всё. Так что она не бездомная — найдет где жить», — сообщил Лев Валерианович.
Вот он — момент истины. Вся тщательно раздуваемая истерия о «потере крыши над головой» моментально повисла в воздухе. Это как если бы вы весь день переживали, что ваш сосед-олигарх не может заправить свой Maybach, а потом оказалось, что в его гараже стоят еще Rolls-Royce и Ferrari, а также цистерна топлива, которого хватит на год.
И тут возникает закономерный, хоть и циничный вопрос: о какой катастрофе вообще идет речь? Какая «борьба за выживание» может быть у человека, владеющего целой мини-империей из элитной недвижимости?
Далее — поведение главной героини этой истории. Пока длились суды и накалялось публичное обсуждение, со стороны Долиной звучали весьма своеобразные аргументы. Помните фразу о том, что ей «некуда деть концертные костюмы и архивы»? Это настоящая жемчужина! И произнесено это, заметьте, человеком, владеющим четырехэтажным особняком.
Вы вообще представляете масштаб такого строения? Количество комнат, кладовых, гардеробных, наконец, подвальных помещений? И нас всерьез призывают поверить, что в этих хоромах не нашлось бы места для десятков или даже сотен сценических нарядов?
Это звучит настолько нелепо, что говорить о искренности подобных заявлений просто не приходится. Это не аргумент, а насмешка над здравым смыслом.
Или другой пассаж — планы «традиционно встретить Новый год в своей квартире». Простите, но возникает резонный вопрос. У вас есть собственный четырехэтажный дом с участком. Разве празднование в собственном доме, где можно устроить и фейерверк, и истопить баню, и принять целую сотню гостей, менее уютно и «по-семейному», чем в квартире в многоэтажке, пусть даже самой элитной?
Это противоречит базовой логике любого состоявшегося человека. Кто, имея в распоряжении собственный дом, будет принципиально настаивать на празднике в квартире, да еще и ставшей чужой? Только тот, для кого это вопрос не комфорта, а принципа. Принципа из разряда: «Это мое, потому что я так хочу, и никакие суды мне не указ».
Поэтому слова Лещенко — это не «сплетня» и не «вброс». Это осознанный, резкий и публичный жест человека, уставшего от всеобщего притворства.
Лещенко — фигура comparable масштаба. Он не случайный комментатор и не охотник за сенсациями. Его слова — это сигнал всему артистическому и медийному сообществу, который звучит приблизительно так:
«Коллеги, мы все взрослые люди. Мы понимаем, что такое недвижимость и реальные деньги. Давайте прекратим разыгрывать этот спектакль про артистку, оказавшуюся на улице. Продолжая делать вид, что верим в это, мы выставляем себя и весь шоу-бизнес в нелепом свете».
В этом же ключе понятна и реакция других мэтров. К примеру, Юрий Антонов избрал иную линию. Его сухое, почти отстраненное «Мое — это мое. Есть вещи интимные» прозвучало как отрезвляющая пощечина. Он не стал вдаваться в детали, а просто обозначил границу, дав понять: это шапито-шоу ниже его достоинства, и участвовать в обсуждении «кто кого приютит» он не намерен. Он прямо заявил, что у Долиной достаточно жилплощади и что она не будет сиротливо сидеть «под березкой»:
«Вряд ли бы я согласился (приютить певицу — прим. автора). То, что мое — это мое. Есть некоторые вещи, знаете ли, интимного характера. Я думаю, у нее достаточное количество квадратных метров. Вряд ли она будет где-то сидеть под березкой. И вообще — она умная женщина, сама разберется».
Но самый главный и беспристрастный вердикт выносит не артистическая тусовка и не мы с вами. Его выносит публика — та самая, ради которой и существует шоу-бизнес. И этот вердикт звучит громче любых комментариев. Он выражается в сухой статистике продаж билетов:
Менее половины зала на сольном концерте в Москве. Та же ситуация в Туле. Люди попросту голосуют рублем — точнее, перестают голосовать. Где-то картина и вовсе выглядит удручающе. На концерте «Рождество Григория Лепса» публика встретила народную артистку скупыми, жидкими аплодисментами.
И в этом — неприглядная, но честная правда. Можно сколь угодно долго доказывать свою правоту, заручаться поддержкой звездных друзей, апеллировать к жалости. Но когда ты выходишь на сцену и видишь полупустой зал — это факт. Это точка невозврата. Это означает, что связь между артистом и зрителем разорвана. Зритель устал: от шума за кулисами, от нагнетания эмоций, от очевидного противоречия между образом «бедной и несчастной» и реальностью в виде особняков и европейских апартаментов. Он почувствовал фальшь. И ушел. Молча. А это для любого публичного человека — самое страшное.