— Ну давай быстрее, тяжело ведь, — с трудом выдохнула Лена, переступив через порог квартиры.
В левой руке она сжимала коробку с пирожными — её пальцы уже начинали неметь от неудобного хвата, а в правой — тяжёлую сумку с рабочими документами, которая, казалось, весила не меньше гири.
— Леночка, тут такое… — Дмитрий топтался у двери, словно провинившийся подросток, и даже не попытался взять у жены ношу. Его взгляд скользил по сторонам, избегая её глаз. — Только что звонила Ира. Сестра моя.
Лена замерла на полушаге. Коробка с пирожными глухо шлёпнулась на пол, одна из печенек выкатилась наружу, оставив на паркете крошечный след сахарной пудры. Аромат зимнего вечера и ощущение грядущего уюта мгновенно растворились в нарастающем напряжении.
— И что Ире опять понадобилось тридцатого декабря? — голос Лены оставался спокойным, почти бесстрастным, но внутри всё сжалось в тугой узел. Она медленно поставила сумку на пол, будто откладывая неизбежное.
— Она с мамой хотят приехать к нам на праздники, — выпалил Дмитрий, наконец решившись посмотреть ей в лицо.
— Что!? — Лена наконец расстегнула пальто, но не стала его снимать, — Дима, мы же всё обсудили ещё в ноябре. В этом году — никаких визитов. Только мы вдвоём, наш пёс, салат и любимые сериалы. Я два месяца пахала без выходных, чтобы эти дни просто провести в тишине. Ты помнишь, я говорила, что хочу поваляться на диване с книгой, никуда не бежать, ни о чём не думать? Не стоять у плиты все праздники, не бегать по квартире как электровеник...
— Понимаю, Ленусь, — Дмитрий неловко улыбнулся и лишь тогда потянулся к её сумке. Его пальцы дрогнули, когда он взял её в руки. — Правда понимаю. Но ты ведь знаешь, мама обидется... я не смогу ей отказать.
— Знаю, — перебила Лена, не дав ему продолжить. — У Иры в квартире идёт ремонт. А мама одна новый год отмечает. Конечно, у нас же трёхкомнатная, плюс готовить не нужно и убираться. Классно вы придумали. Ты ведь именно это собирался сказать, да?
Дмитрий смущённо потёр затылок:
— Ну… в общем, да. Но я сразу сказал, что надо с тобой обсудить. Она так разошлась, что я даже слово вставить не успел.
— Конечно, не успел, — Лена провела рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями. — А ты хоть намекнул, что у нас тоже планы? Что я не готова встречать Новый год в режиме гостиничного хостела?
— Я пытался, честно. Но она так распереживалась… Говорит, дети уже ждут праздника, а у них там даже ёлки нет. А у нас она стоит, наряженная. И стол мы собирались накрыть…
Лена вздохнула, подошла к окну и уставилась на кружащиеся снежинки. В отражении стекла она видела своё усталое лицо и силуэт мужа, который топтался позади, словно ожидая приговора.
— Дим, ты понимаешь, что это не просто приехать на пару дней? Это значит: готовить на десятерых, убирать за всеми, развлекать детей, выслушивать мамины нравоучения про «к надо жить… А я хотела просто выспаться, посмотреть фильмы, может, даже в парк сходить, пока снег свежий.
— Я знаю, — тихо сказал Дмитрий, подходя ближе. — Может мы что-то придумаем? Может договориться, чтобы не шумели, вели себя культурно. Мама с сестрой будут помогать тебе на кухне.
Лена прошла в кухню, чувствуя, как пульсирует висок — мерно, настойчиво, будто отсчитывая удары в такт нарастающему раздражению. Она оперлась о столешницу, глядя на сверкающие капли воды в раковине, и тихо, с ледяной чёткостью произнесла:
— Удобно. Конечно, им будет удобно.
Дима семенил следом, словно боясь остаться в прихожей наедине с невысказанным недовольством.
— Дима, — она резко повернулась, и свет кухонной лампы выхватил блеснувшие от напряжения глаза, — а мне будет удобно? Ты помнишь прошлый год?
Он вздохнул, провёл рукой по волосам, будто пытаясь подобрать слова, которые не заденут:
— Малыш, ну не начинай…
— Нет, я начну! — её голос сорвался, вырвался наружу, как давно сдерживаемый крик. — Я помню, как твоя мама критиковала моё оливье или тарталетки, пока я металась между духовкой и столом. "Слишком много соли", "нет лука", "а в моём рецепте…" — она передёрнула плечами, воспроизводя интонацию. — Я помню, как Ира сидела на диване с бокалом и рассуждала о том, что у неё маникюр, поэтому она не может порезать хлеб. Я двое суток стояла у плиты, чтобы услышать сухое "спасибо" и потом до утра мыть гору посуды, потому что "гости устали отдыхать". Я не хочу быть прислугой в свой выходной. Достали они меня!
Тишина повисла между ними, плотная, почти осязаемая. За окном всё так же кружились снежинки, но теперь они казались не романтичными, а колючими, как слова, что повисли в воздухе.
— Ну зачем ты так? — Дима нахмурился, его мягкое лицо приняло обиженное выражение. Он скрестил руки на груди, словно пытаясь отгородиться от её правды. — Это же моя мама, сестра. Они хотят быть ближе к нам. Новый год - семейный праздник. Мы поможем. Я лично буду рещать салаты, обещаю.
—Ты? — Лена горько усмехнулась, её пальцы сжались в кулаки. — Как в прошлом году, когда ты не отличил кинзу от петрушки и засунул мне её во все салаты или то, как ты режешь колбасу толщиной с палец? Ты даже не заметил, что я не ела за праздничным столом — потому что всё время бегала с тарелками.
Он шагнул ближе, попытался взять её за руку, но она отстранилась.
— Лён, правда всё будет по-другому. Давай составим список: кто что приносит, кто за что отвечает. Я поговорю с мамой, объясню, что ты устала, что тебе нужен отдых. Мы можем даже заказать часть блюд — тогда тебе не придётся стоять у плиты.
Лена закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Перед ней промелькнули картины: она в фартуке, с уставшими ногами, гудящей головой, а вокруг — довольные лица, которые даже не замечают её усталости. Все будут сидеть за столом с бокалом шампанского, а она мыть посуду под бой курантов.
— Хорошо, — наконец сказала она, голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Давай попробуем. Но на моих условиях. Твоя мама не будет меня учить, как правильно нужно резать салаты, как долго держать курицу в духовке и как сервировать стол. Сестра будет помогать на кухне и бегать, также всех обслуживать, как я.
— Это всё? — он настороженно посмотрел на неё.
— Нет. Во‑первых, каждый приносит своё блюдо. Никаких претензий и нравоучений. Во‑вторых, после праздника — общая уборка. Все моют, вытирают, убирают. В‑третьих, никаких непрошеных советов. Если кто‑то не доволен — молчит или помогает исправить. И в‑четвёртых… — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — если хоть один человек начнёт вести себя так, как в прошлом году, я просто всех выгоню. И тут не обижайся!
Дима помолчал, переваривая условия. Потом кивнул:
— Ладно. Я понимаю. И… прости за прошлый год. Я правда не замечал, как тебе было тяжело. Почему не попросила помощи?
— Я просила. Вы просто не слышали.
Лена медленно выдохнула. Где‑то в глубине души теплилась надежда, что на этот раз всё будет иначе. Но страх перед повторением прошлогоднего кошмара всё ещё сжимал сердце.
— Ладно, даю вам ещё один шанс. Надеюсь всё будет иначе, — тихо сказала она. — Потому что если нет… это будет последний Новый год, который мы встречаем с гостями.
— Суппер, ты у меня просто лучшая. Сейчас им познвоню. — Дима поятнулся за телефоном и набрал сестру.
Лена смотрела как у мужа засияли глаза, он был так рад встречать Новый год со своей мамой.
"Неужели мы не можем просто посидеть вдвоём?".... — Вздохнула Лена.
***
Утро тридцатого декабря окутало Лену мягким светом, пробивающимся сквозь занавески, и причудливым дуэтом ароматов: нежного кофейного шлейфа и резкого запаха чистящего средства. Она медленно открыла глаза, потянулась, ощущая приятную истому после крепкого сна, и с лёгким недоумением отметила: место рядом пустовало.
На кухне разворачивалась картина, достойная удивления. Дима, облачённый в старую футболку с выцветшим рисунком, с почти фанатичным рвением натирал кухонные фасады. Столешница сверкала безупречной чистотой, раковина сияла пустотой — ни следа вчерашней посуды, ни крошки на рабочей поверхности.
— Ты меня пугаешь, — произнесла Лена, прислонившись к дверному косяку. Её голос, ещё сонный и чуть приглушённый, нарушил утреннюю тишину. — Это что, обряд очищения перед нашествием родственников?
— Доброе утро, спящая красавица! — Дима обернулся, на его лбу поблёскивали капельки пота, а в глазах горел огонёк непривычного энтузиазма. — Решил доказать делом, что я не просто украшение интерьера. Раз уж мы принимаем гостей, беру уборку на себя. Ты пока отдыхай, набирайся сил.
Лена не смогла сдержать улыбки. Его старания действительно были очень кстати — было видно, что он искренне пытается загладить вчерашний разговор. Она налила себе кофе, устроилась за столом, обхватив тёплую чашку ладонями, и вдохнула ароматный пар.
— Ну что, герой‑хозяйственник, — начала она, слегка прищурившись, — а как насчёт второй части плана? Ты звонил Ире? Уточнил, что они планируют приготовить?
Дима на секунду замер с тряпкой в руках. Его воодушевление словно схлынуло волной, оставив после себя растерянность. Он отвернулся к окну, будто внезапно обнаружил там нечто крайне важное — возможно, несуществующее пятнышко на стекле.
— Звонил… — наконец пробормотал он, не оборачиваясь.
— И? — Лена выпрямилась, её пальцы крепче сжали чашку, а взгляд стал пристальнее.
— Понимаешь… — Дима провёл рукой по волосам, избегая её взгляда. — Ира сказала, что у неё сейчас такой хаос с ремонтом, что на кухне буквально шагу ступить негде. Плюс дети, не дают толком ничего сделать. Некогда в общем.
— Я почему-то даже не удивлена. Как-будто могло быть по-другому, — голос Лены стал ледяным, но ровным, словно она тщательно контролировала каждую интонацию. — А мама? У неё вроде нет детей и ремонта.
— Мама… — он запнулся, — сказала, что плохо себя чувствует, давление скачет. Нет сил у неё готовить да и денег на продукты нет. Пенсию после Нового года только дадут.
— Замечательно, — Лена медленно поставила чашку на стол, стараясь не стукнуть слишком громко. Звук получился приглушённым, но в тишине кухни он прозвучал как тревожный сигнал. — И каков их гениальный план? Может, они предлагают заказать еду из ресторана? Или купить готовые блюда в кулинарии? Хотя бы скинуться на продукты, в конце концов?
Дима молчал. Его плечи опустились, поза выражала полную капитуляцию. Он неловко переступил с ноги на ногу, потом всё же выдавил:
— Они… в общем, Ира сказала, что будет здорово, если мы всё сделаем сами. Типа "семейная традиция", "атмосфера праздника"… Она даже добавила, что мы всегда так вкусно готовим, что им и стараться не стоит. Ещё попросила приготовить тот вкусный салат с креветками, как в прошлом году.
Лена закрыла глаза, сделав глубокий вдох.
— То есть, — её голос звучал пугающе спокойно, — они приездут на всё готовое праздновать, ничего при этом не сделав, ещё и просят меня приготовить их любимое блюдо? Я правильно понимаю?
— Ну… — Дима замялся, — они ведь семья. И Новый год — это про объединение, про…
— Про эксплуатацию меня, моего времени и сил, — резко перебила Лена. — Слушай, я не против гостей. Но я хочу праздника, а не второй смены на кухне. Я хочу провести эти дни с тобой, а не в роли шеф‑повара и горничной.
— Они сказали… — он запнулся, словно слова застряли в горле, — они сказали, что "привезут себя и хорошее настроение".
В кухне повисла тишина — густая, почти осязаемая. Слышно было только, как тикают часы на стене, монотонно отсчитывая последние часы терпения Лены. Каждый удар маятника будто подчёркивал абсурдность услышанного.
Лена медленно поставила чашку на блюдце. Звук получился неожиданно резким в этой напряжённой тишине. Она подняла взгляд на Диму, и в её глазах уже не было раздражения — только холодная, трезвая ясность.
— "Хорошее настроение", — повторила она тихо, словно пробуя фразу на вкус. — Интересно, как оно будет сочетаться с горой грязной посуды и моими красными от мытья руками?
Дима неловко переступил с ноги на ногу, сжимая в руках уже ненужную тряпку. Он хотел что‑то сказать, оправдаться, но слова не шли.
— Знаешь, что меня больше всего убивает? — продолжила Лена, и голос её звучал пугающе ровно. — Не то, что они ничего не готовят. И даже не то, что им удобно свалить всё на нас. А то, как они это преподносят. Будто я должна быть счастлива от того, что они просто есть. Что они не обязаны мне помогать, покупать продукты, стоять у плиты. Как будто всем обязана делать праздник только я!
Она встала из‑за стола, подошла к окну. За стеклом кружились снежинки, такие лёгкие и беззаботные, совсем не похожие на тяжесть, что давила ей на плечи.
— Я тоже так хочу. Приехать к кому-нибудь, сесть за стол, а тебя обслуживают три дня, — сказала она, не оборачиваясь. — Хочу просто наслаждаться праздником, а не работать на него. Хочу смотреть фильмы, гулять по заснеженному парку, пить какао у камина. А не превращать эти дни в бесконечную готовку и уборку.
Дима сделал шаг к ней, но остановился, не решаясь нарушить хрупкую границу между ними.
— Я понимаю, — наконец произнёс он тихо. — Правда понимаю. И мне стыдно, что мои родственники этого не понимают. Я думаю мы сами справимся. У тебя есть я.
— Нет, Дима, — она покачала головой, — мы не справимся. Ты будешь метаться по магазинам, судорожно соображая, что купить. Я застряну на кухне — буду резать салаты, стоять у плиты, мыть горы посуды. А потом приедут твои родственники, и начнётся…
Она замолчала, подбирая слова, но Дима и так понял, что она имеет в виду.
— Начнётся "а вот у меня в рецепте…", "а почему не так, как я делаю?", "а в прошлый раз было вкуснее", — продолжила Лена с горькой усмешкой. — Они будут сидеть в гостиной, обсуждать мои старания, сравнивать их со своими лучшими рецептами, а я буду бегать между плитой и столом, пытаясь угодить всем.
Её голос дрогнул, и она на секунду прикрыла глаза, словно собираясь с силами.
— Знаешь, что самое обидное? Они даже не поймут, что делают не так. Для них это нормально — приехать, расслабиться, а кто‑то пусть позаботится об остальном. Мы же семья! — она передразнила интонацию сестры. — А семья — это когда все вместе, а не когда одни отдыхают, а другие пашут.
— И что теперь? Отменять всё в последний момент? — в голосе Димы звучала не столько злость, сколько растерянность. Он стоял в дверях спальни, наблюдая, как Лена методично выкладывает на кровать вещи для поездки. — Ира точно воспримет это как личное оскорбление.
— Пусть воспринимает как хочет, — Лена даже не подняла взгляда, аккуратно складывая свитер. — Я уезжаю к родителям. Они приглашали нас ещё две недели назад. У них там настоящая зимняя сказка: заснеженный двор с огромной ёлкой, баня, хвойный лес рядом… И знаешь, что самое приятное? Мои родители никогда не приезжают в гости с пустыми руками. И уж точно не считают, что их обязаны обслуживать.
Дима сделал несколько шагов вглубь комнаты, словно пытаясь физически приблизиться к её решению.
— Лён, это же… слишком резко, — он провёл рукой по волосам, пытаясь подобрать слова. — Мы ведь уже всем сказали, что встречаем Новый год здесь.
Лена наконец оторвалась от сборов и посмотрела на него. В её глазах не было ни капли сомнения.
— Резко — это годами терпеть, когда нас используют. — Она выпрямилась, голос звучал твёрдо, но без агрессии. — Так что решай: ты едешь со мной к моим родителям, где мы сможем по‑настоящему отдохнуть, или остаёшься здесь — встречать Иру, маму и их "праздничное настроение". Только учти: если ты останешься, я вернусь не раньше третьего января.
В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном медленно кружились снежинки, создавая причудливые узоры на стекле.
— Ты серьёзно готова вот так всё бросить? — тихо спросил Дима, и в его голосе прозвучала не обида, а горькое осознание.
— Я не бросаю, — Лена подошла ближе, глядя ему прямо в глаза. — Я выбираю нас. Выбираю то, что действительно важно. Если мы продолжим играть по их правилам, скоро у нас не останется ни сил, ни желания быть вместе.
Она сделала паузу, давая ему время осмыслить слова, затем добавила:
— Дима, я люблю тебя. И хочу встретить Новый год с тобой — по‑настоящему, а не разрываясь между плитой и гостями. Если ты со мной — собирай вещи. Если нет… — она вздохнула, — тогда нам нужно серьёзно поговорить. По‑взрослому.
Дима смотрел на жену. Он видел, как дрожат её руки, когда она складывала свитер. Видел эту глухую, въевшуюся усталость в чертах её лица — не ту, что проходит после сна, а ту, что копится месяцами, годами. И внезапно он понял: если сейчас выберет маму и сестру, то может потерять что‑то гораздо более важное. Что‑то, без чего весь этот «семейный праздник» превратится в пустую формальность.
— Я с тобой, — твёрдо сказал он, и в голосе прозвучала непривычная, но твёрдая решимость. — К чёрту креветки.
Сборы превратились в стремительный водоворот. Они действовали почти молча, словно бежали из осаждённого города, где время уже истекало. В багажник одна за другой полетели сумки: подарки, контейнеры с едой, шампанское, торт, икра, мясо, сыр, копчённости.
Когда машина выехала за пределы города и серые многоэтажки сменились заснеженными елями, Лена впервые за два дня смогла вдохнуть полной грудью. Холодный воздух, проникая через приоткрытое окно, будто смывал с неё слой напряжения. Она расслабила плечи, откинулась на сиденье и тихо произнесла:
— Ты позвонил им? — взгляд её был устремлён на мелькающий за окном пейзаж: заснеженные деревья, редкие огоньки дачных посёлков, бескрайнее серое небо.
Дима вглядывался в заснеженную трассу, сосредоточенно сжимая руль. Внезапно он поморщился, достал телефон и снова набрал номер.
— Звонил, тишина, — пробормотал он спустя пару секунд, откладывая смартфон. — Три раза маме звонил, два — Ире. Ни ответа, ни привета.
Лена приподняла бровь:
— Любопытно. Обычно, когда речь заходит о халяве, их телефоны работают как часы.
— Думаю, это специально, — в голосе Димы прозвучала горькая усмешка. — Они прекрасно понимают: я начну выяснять, кто что привезёт, кто поможет с готовкой. Вот и решили просто не отвечать до самого порога. Классический приём. Типа мы были так заняты, что некогда даже трубку было взять.
— О‑о‑о, — протянула Лена с ироничной улыбкой, — высший пилотаж манипуляции. Что ж, встречный сюрприз им обеспечен.
Они ехали молча около двадцати минут. Лена замечала, как Дима то и дело бросает взгляды на лежащий рядом телефон. Было видно, что переживет. Он кажется никогда ни в чём не отказывал матери, всегда был послушным и удобным.
— Так будет лучше, — тихо сказала Лена, накрывая его ладонь своей. — Это не предательство, мы просто хотим отдыха. Ничего в этом такого нет.
— Понимаю, — вздохнул Дима. — Но всё равно… как‑то неудобно получилось.
— Неудобно? — Лена мягко покачала головой. — Неудобно было использовать нас каждый Новый год.
***
Дом родителей Лены встретил их так, как и должно встречать место, куда возвращаешься с облегчением: мягким светом окон, уютным дымком из трубы и радостным, заливистым лаем Джека — их старого пса, который уже лет пять не менял привычки встречать гостей у калитки.
Как только Лена и Дима вышли из машины, зимний воздух окутал их свежестью — терпким запахом хвои, дымка от печи и едва уловимой ноткой морозной чистоты. Отец Лены, в тёплых валенках и стёганном тулупе, уже торопился к воротам, широко раскинув руки.
— Ну наконец‑то! — его голос звучал гулко и радостно. — А мы уж думали, вы заблудились в этой метели! Леночка, дочка, иди сюда! — Он крепко обнял Лену, потом повернулся к Диме: — Здорово, Дима! Давай сумки, не стой столбом. Сейчас всё занесём, а потом чайку попьём.
Внутри дома царил особенный, ни с чем не сравнимый уют. Пахло свежеиспечёнными пирогами с капустой, мандаринами и чем‑то ещё — тем самым, домашним, что невозможно описать словами, но сразу узнаёшь сердцем. В углу гостиной стояла настоящая ёлка, украшенная старыми стеклянными игрушками — теми самыми, что Лена помнила с детства. Их приглушённый блеск создавал ощущение чего‑то тёплого, настоящего, почти волшебного.
Из кухни, вытирая руки о клетчатый передник, выбежала мама Лены.
— Ох, слава богу, добрались! — воскликнула она с искренней радостью. — Я уж начала волноваться. Проходите, снимайте верхнюю одежду, грейтесь! Сейчас чай будем пить с дороги, а потом баню растопим. Всё готово, всё ждёт.
Ни упрёков. Ни вопросов о том, почему приехали позже, чем планировали. Ни намёка на требования или ожидания. Только искренняя забота, только тепло, которое не нужно заслуживать. Лена почувствовала, как к глазам подступили слёзы — не от грусти, а от той особенной благодарности, которую испытываешь, когда понимаешь: вот оно, настоящее.
Она прошла на кухню, машинально потянулась к разделочной доске.
— Мам, давай я салат дорежу. Я быстро.
— Да брось ты! — Мама мягко отстранила её, улыбнувшись. — Всё уже почти готово. Лучше достань огурцы из банки — папа просил. И садись уже, отдохни. Ты же с дороги.
Дима тем временем уже помогал отцу Лены переносить дрова к камину. Мужчины оживлённо обсуждали прошлогоднюю зимнюю рыбалку, время от времени перебивая друг друга смешными историями. В доме царила та самая атмосфера, о которой Лена мечтала все эти дни: спокойная, деятельная, наполненная любовью и пониманием. Здесь не нужно было оправдываться, доказывать, что ты делаешь всё правильно. Здесь просто были рады тому, что ты есть.
Лена опустилась на стул у окна, наблюдая, как за стеклом кружатся снежинки. Где‑то в глубине души она осознала: вот так и выглядит праздник. Не в беготне по магазинам, не в бесконечной готовке и уборке, а в этих простых моментах — в тепле, в смехе, в том, как кто‑то без лишних слов накрывает на стол, зная, что ты устал.
В этот миг она поняла: они сделали правильный выбор.
Телефон Димы вдруг зазвенел — резкий, почти агрессивный вибросигнал разорвал тёплую тишину дома. Дима замер, держа в руках охапку дров для камина. На экране высветилось фото сестры Иры — яркая, праздничная, с подмигивающим смайликом в углу.
Он аккуратно сложил дрова у печи, вытер руки о джинсы и вышел на застеклённую веранду. Лена, переглянувшись с мамой, тихо последовала за ним, остановившись в дверном проёме.
— Алло? — голос Димы звучал сдержанно, но в нём уже угадывалось напряжение.
Из динамика, даже сквозь расстояние, прорвался пронзительный, взвинченный голос:
— Дима! Ты что, оглох?! Мы уже сорок минут под дверью торчим! Звоним в домофон, стучим — ноль реакции! Вы вообще дома? У нас сумки тяжёлые, устали тащить их.
Дима глубоко вдохнул морозный воздух, собираясь с силами.
— Ира, я тебе звонил. Ты почему трубки не брала!
— Да потому что я была занята! — её голос взлетел на октаву выше. — Нам вещи нужно было собирать, не на два часа же к вам поехали. Торт по дороге купили. Вы где?
— Мы не дома, Ира, — произнёс Дима ровно, глядя сквозь стекло веранды на кружащиеся снежинки. — Мы уехали к родителям Лены.
На секунду в трубке повисла оглушительная тишина. Потом голос сестры изменился — стал тише, но в нём зазвенели истерические нотки:
— В смысле… уехали? Зачем? А мы? Мы же договаривались! У нас сумки полные… всего! Ты зачем так поступаешь? Мы весь день собирались, два часа ехали...
— Ира, я тебе звонил предупредить! Да и к тому же нас не устроил вариант, что вы не будете нам помогать. Лена не готова весь Новый год на кухне торчать.
— Ты издеваешься?! — голос сестры снова взлетел до визга. — Маме сейчас плохо станет! Мы стоим тут с тортами, а вы сбежали?! Давай мне говори где запасные ключи, мы отпразднуем одни в вашей квартире.
Лена видела, как побелел от злости Дима. Она тихо подошла ближе, но не вмешивалась.
— Ключей нет, Ира. Без нас вы там точно хозяйничать не будете. И нас не будет до третьего января.
— Да это просто кидалово! Как так можно поступать с матерью! Я с детьми тут стою, тебе сестру не жалко? Совести совсем нет?
— Вы можете поехать в отель или ресторан. Отпразднуете сами, без нас.
— Да пошёл ты! — рявкнула Ира. — Идиот! Ленка мымра твоя подговорила. Больше мне не звони!
— Хорошо, — спокойно ответил Дима.
В этот момент в разговор вклинился другой голос — дрожащий, полный наигранной обиды:
— Димочка, сынок… — мама говорила тихо, растягивая слова, чтобы усилить эффект. — Как же так? Мама приехала, а ты на порог не пускаешь...Я же тебя родила, сына..
Дима закрыл глаза. Он знал эту тактику: давить на чувство вины, играть в оскорблённую добродетель. Но сегодня что‑то изменилось.
— Мам, хватит мной манипулировать, надоело. Мы сами решим как нам отмечать праздник, где и с кем. Я звонил вам, хотел предупредить, вы не ответили. Ваши проблемы.Езжайте домой, вызывайте такси. С наступающим.
Он нажал «отбой» и тут же перевёл телефон в авиарежим. Несколько секунд стоял, глядя на заснеженный сад, где в свете фонаря кружились крупные хлопья.
Лена подошла сзади и обняла Диму, прижавшись к его спине. Она чувствовала, как напряжены его плечи, как жёстко сжаты мышцы под тканью рубашки.
— Дим? — тихо окликнула она, едва касаясь пальцами его предплечья.
Он медленно повернулся. В глазах не было привычной растерянности или вины — только холодная ясность.
— Знаешь… — его голос звучал непривычно твёрдо, — ты была абсолютно права. Я и представить не мог, что они способны на такую бесцеремонность. Звонить, требовать, обвинять — будто мы обязаны раствориться в их планах.
— Так бывает, когда люди годами не слышат отказов, — мягко улыбнулась Лена, проводя ладонью по его щеке. — Ты сегодня впервые за много лет чётко обозначил границы.
— Теперь они нас ненавидят, — в его усмешке мелькнула горечь, но без прежней тревоги.
— Ну и пусть. Зато это будет наш первый Новый год без бесконечных нравоучний. — Лена заглянула ему в глаза. — Знаешь, я горжусь тобой. Ты стал по‑настоящему взрослым.
Дима рассмеялся — легко, свободно, будто сбросил груз, который носил годами. Он притянул её ближе, обнял так крепко, словно впервые ощутил настоящую опору.
— Спасибо тебе. За то, что не дала мне снова утонуть в этом болоте. За то, что показала: можно жить иначе. Без оправданий, без чувства вины, без необходимости угождать тем, кто даже не пытается понять нас.
— Пойдём в дом, — Лена взяла его за руку, её пальцы были тёплыми и уверенными. — Папа уже открыл шампанское, мама грозит, что пироги остынут. А ещё она специально для тебя приготовила клюквенный морс — тот самый, как в детстве.
Они переступили порог, и сразу окунулись в океан тепла и уюта. В доме пахло корицей, ванилью и свежеиспечённым тестом. Из гостиной доносились смех и звон бокалов, где‑то на фоне играла негромкая музыка, а в камине уютно потрескивали дрова.
Телефон Димы остался на комоде — чёрный, безмолвный, лишённый прежней власти. Он больше не был проводником тревожных звонков, не служил источником напряжения. Просто вещь.
В этот вечер они не просто встречали Новый год. Они праздновали освобождение — тихое, глубокое, выстраданное. Освобождение от: обязательств, которые никто не просил; ожиданий, которые никто не озвучивал; ролей, давно ставших чужими.
Когда часы пробили полночь, Дима загадывал желание, глядя в глаза Лены. В этот раз оно не было о деньгах, карьере или внешних достижениях. Оно было простым и глубоким:
"Всегда иметь смелость выбирать тех, кто выбирает меня. И никогда больше не позволять чувству вины решать за меня, что правильно, а что — нет".
За окном продолжал идти снег, укрывая мир чистым белым покрывалом. Он словно стирал следы прошлого, оставляя место для нового. А внутри дома царило то самое счастье — тихое, настоящее, выстраданное. Счастье, за которое не нужно извиняться. Счастье, которое больше не надо заслуживать.
Спасибо за внимание!