Для Марины сорок лет было просто отметкой. Ее отца не стало три года назад, мужа — полтора.
У нее осталась лишь тишина в трехкомнатной квартире в добротном старом доме, деньги на счетах (и отцовская наследственная доля, и сбережения мужа-инженера), и хорошая, стабильная работа бухгалтером в надежной фирме.
Однако, имея такие накопления, она ощущала щемящее чувство вины за то, что у нее есть.
Как будто Марина у кого-то украла их, и рано или поздно ей придется платить по счетам.
Счет женщине предъявила Галина. Жена ее двоюродного брата Сергея. Разница в двадцать лет всегда делала Сергея для Марины не столько братом, сколько дядей, вечно хмурым и пахнущим табаком.
Его жизнь казалась чередой плохих решений: уход с северной вахты, где копился стаж, но разваливалось здоровье; беспробудное пьянство; женитьба на скандальной, жадной Галине; рождение сына, который вырос точной копией матери.
Сергею сейчас было шестьдесят. Но эти шестьдесят лет он встретил с гангреной, ампутацией ноги, инсультом и кучей сопутствующих диагнозов.
Он жил один в их общем с Галиной старом доме на окраине города. Она же с сыном давно снимала жилье в центре, навещая супруга раз в неделю, чтобы привезти дешевых пельменей и забрать пенсию.
Северный стаж давал Сергею право на хорошую пенсию. Звонок разорвал субботнюю тишину, когда Марина пила кофе.
— Марина! Это Галина! — голос родственницы был грубым. — Ты вообще в своем уме? Твой брат помирает в одиночестве, а ты в своей хрущевке кофеек попиваешь!
Марина внутренне сжалась, будто готовясь к удару.
— Галина, здравствуйте. Что случилось? С Сергеем что-то?
— Что случилось? Всё случилось! Социального работника ему не дают, потому что за ним некому постоянный уход осуществлять! В больницу больше не кладут — нечего чужое место занимать! Я одна уже не справляюсь! Ты должна его к себе забрать!
В слове "должна" звучала такая уверенность, что на мгновение Марина онемела.
Не "можешь", не "давай подумаем", а именно "должна". Как будто она, бездетная вдова, была обязана миру искупить свое невезение в личной жизни служением родне.
— Галина, давайте говорить спокойно. Я… я даже не знаю, как за ним ухаживать. У меня работа. Нет условий для инвалида-колясочника.
— Условия ты сделаешь — деньги есть! — сказала, как отрезала, Галина. — Деньги-то у тебя есть! Квартира большая от папы твоего осталась, мужние деньги тоже. А у меня что? Я вся на нервах! Он же твой брат!
"Брат", — мысленно повторила Марина. Она вспомнила запах перегара на семейных застольях, его грубый хохот, унижающий ее отца-интеллигента.
Вспомнила, как он ни разу не позвонил, когда умер ее муж. Это была не семья, а скопление людей, связанных нитью родства.
— Хорошо, — неожиданно для себя сказала Марина, чувствуя, как в голове рождается план, который мог бы и помочь Сергею, и оградить ее от полного саморазрушения. — Я готова рассмотреть вариант, если мы сделаем все по-человечески. Продайте ваш дом. Сергей сейчас там не живет, он там выживает. На вырученные деньги мы сделаем в моей квартире ремонт, оборудуем ему комнату, купим специальную кровать, коляску, наймем сиделку на часть дня. Пенсия будет идти на его содержание, лекарства, памперсы. Я буду предоставлять вам и ему полный финансовый отчет. Я готова взять на себя организацию и часть забот, но мне нужны ресурсы.
На другом конце провода повисла тишина. Марина почти физически ощущала, как Галина мысленно ищет в ее предложении подвох.
— Ты что, с ума сошла? — прошипела женщина. — Дом продать? Это моя будущая жилплощадь! И пенсию его ты хочешь забрать? Да ты жадина! Он же на эти деньги должен жить!
— На эти деньги он и будет жить, — спокойно, но твердо сказала Марина. — Просто они пойдут не в ваш карман, а на его нужды. Я не жадина, Галина. Я предлагаю решение. Вы с сыном освободитесь от хлопот и получите деньги от продажи дома. Сергей получит уход. Я — возможность помочь, не разрушая свою жизнь.
— Это твой долг! — закричала Галина, срываясь на визг. — Ты сестра! Ты должна! Забрать его и кормить! А деньги — это наше! Мы его семья! Мы решаем!
После этого разговора звонки стали ежедневными. Утром и вечером. Тон — от истеричных обвинений до занудных, плаксивых нотаций о родственной душе.
— Ты одинокая, тебе больше нечем заняться, — кричала женщина. — А у нас с сыном жизнь. Ты должна замолить грехи, раз Бог детей не дал.
Марина держалась. Она даже съездила к Сергею в тот самый дом. Запах запустения, медикаментов и немытого тела ударил в нос.
Двоюродный брат лежал на продавленном диване, уставясь в потолок потухшими глазами. Увидев ее, он с трудом повернул голову.
— Маринка… — просипел мужчина — Это ты?
— Я, Сережа.
— Галка говорит… ты меня не возьмешь. Жадная ты.
У Марины сжалось сердце от понимания того, что этот человек такой же, как и его жена.
— Я готова тебя взять, — тихо сказала она, садясь на краешек стула. — Но твоей жене нужно продать дом, чтобы сделать для тебя необходимые условия.
Сергей помолчал, глотая воздух.
— Дом… Он же сыну. Мне уже ничего не надо. Пусть все будет им… Ты уж… как сестра… Не бросай. Деньги же у тебя после смерти отца и мужа точно остались?
Марина ничего не ответила, а, покачав головой, ушла. В тот вечер она долго плакала от бессилия, от ярости и от несправедливости.
Она предлагала свою руку помощи, а от нее ждали того, что она взвалит все на себя.
Кульминацией стал личный визит Галины. Она ворвалась в квартиру, как ураган, не снимая сапог.
— Ну что, решила? — начала женщина, оглядывая гостиную жадным взглядом. — Место тут есть. Можно и комнату ему сделать. А нам с сыном деньги нужны. Мы ему новую машину присмотрели.
— Галина, я свое предложение не меняю, — сказала Марина, оставаясь в дверном проеме кухни, будто ища хоть какую-то физическую преграду между ними. — Продавайте дом. Часть денег — вам, часть — на обустройство для Сергея. Его пенсия — ему. Иначе я не потяну.
— Я все поняла! — фыркнула Галина. — Ты думаешь, я не знаю, почему ты отказываешься? Ты себе мужика ищешь ! В сорок лет боишься, что с инвалидом на шее никого не найдешь! Так тебе и надо!
— Выходит, — тихо, но очень четко произнесла Марина, — ты предлагаешь мне забрать твоего мужа, тратить на него свои силы, время, возможно, свои деньги, лишившись покоя и личной жизни. А вы с сыном получите его пенсию, дом продадите и купите себе новую машину. И при этом я еще и жадная, и безнравственная. Правильно я понимаю?
Галина покраснела.
— Не вертись! Ты все переворачиваешь! Ты — семья! Ты — его сестра! Ты — должна!
— Нет, Галина, — сказала Марина, открывая входную дверь. — Я никому ничего не должна. Я предлагала разумный, человеческий выход. Вы хотите сделать из меня пожизненную бесплатную сиделку с содержанием за мой счет. Не выйдет. Я вызвала юриста. Мы с ним на следующей неделе подаем документы, чтобы через суд обязать вас, как жену, либо обеспечить Сергею должный уход по месту жительства, либо продать дом для финансирования его размещения в частном пансионате. Его пенсии хватит на хороший пансионат. А вы, как законный представитель, будете обязаны отчитываться перед органами опеки.
Галина онемела. Ее рот открывался и закрывался, но никаких звуков не издавал. В ее глазах мелькнул сначала шок, потом бешеная злоба, а затем — животный страх.
Страх перед судом, перед опекой, перед необходимостью наконец-то действовать, а не перекладывать ответственность.
— Ты… ты гадиной стала после смерти мужа, — выдохнула она, выходя на лестничную клетку.
— Возможно, — согласилась Марина. — Но эта гадина только что предложила вам последний шанс поступить по-человечески. До понедельника. Потом разговор будет только через моего адвоката.
Галина фыркнула и убежала вниз по лестнице. Больше Марина ничего о ней не слышала.
Родственница перестала звонить и давить на нее. От общих знакомых, спустя три месяца, женщина узнала, что Галина так никуда Сергея не отвезла: тот умер через два месяца после последнего разговора с Мариной.