Я смотрела на бегущий пейзаж за окном и почему-то грустила. В этот раз я ехала в командировку одна. Было 30 декабря, и приехать на место я должна была 31 декабря. За спиной оставалась холодная Москва, а впереди — военный эвакуационный госпиталь. Конечно, я изначально не должна была ехать одна, но в последний момент девушка, которая не была сестрой милосердия, а просто ходила в один из госпиталей Москвы, испугалась приближаться ближе к фронту и отказалась ехать. Я ее не осуждала, но была очень расстроена, так как из-за этого сменился весь маршрут, и вместо полевого я была перенаправлена в эвакуационный, к тому же одна. Поезд был переполнен, видимо, люди ехали домой, к родным на праздник или в гости. Пели песни, некоторые уже отмечали Новый год. Я же забралась на верхнюю полку и слушала музыку. О знакомстве в этой поездке с Валентиной я уже вкратце рассказывала и с ее разрешения расскажу еще подробнее, но сейчас я хочу рассказать о другом.
Когда я вышла на перрон, было уже темно. С двумя чемоданами, наполненными расходниками для работы в госпитале и личными вещами. В толпе людей, которая двигалась в сторону площади, я почему-то чувствовала себя какой-то лишней. Люди весело смеялись, держались за руки, останавливались, чтобы выбрать какие-то новогодние штучки, а я, наперевес, искала такси. Признаться честно, я первый раз была так далеко от дома одна. К моему сожалению, я очень инфантильна. Я уже взрослая женщина, но психика у меня, по мне так, детская. А здесь я одна в чужом городе, еду на квартиру, где я опять буду одна. Кое-как вызвав такси, я отправилась на квартиру.
Сделав все нужные звонки и приняв команду 1 января выйти с утра в госпиталь, я посмотрела на пустой стол и решила что-то заказать себе на праздник. На часах было уже около одиннадцати, когда привезли еду. Тут, хоть и была доставка, но, конечно, сравнить ее с Москвой было невозможно, поэтому все у меня было очень скромно. За стенкой играла музыка, на улице кто-то по-праздничному шумел, а я сидела в пустой квартире и слушала чужое счастье. По привычке я протянула руку, чтобы погладить своих любимых собак, которые, когда я дома, вообще от меня не отходят, куда бы я ни пошла, но, поняв, что это напрасно, я отправилась в комнату, чтобы встретить под куранты Новый год.
— С Новым годом! — поздравила вслух я сама себя и легла спать.
В детстве я жила там, где было много детей, и на Новый год был огромный стол и невероятное веселье. Даже сесть было некуда. Мы пускали хлопушки, зажигали бенгальские огни, загадывали желания. На Новый год за одним столом было, наверное, человек пятнадцать. А после мы все выбегали на улицу, где встречались еще и с соседями. Все дружно пускали салюты. Новый год тогда был для меня семейным праздником. Сейчас я не люблю и не отмечаю никакие праздники, но вот что поняла я в этой командировке: есть такое время и такие дни, когда нужно и важно всем близким сесть за стол и поблагодарить Бога, что это не поминки. Пусть и сложное время, но если есть семья, делайте пусть маленькие подарчики, наряжайте хоть маленькую елочку, зажигайте бенгальские огни.
Первое января
Встала я рано. Погладив форму и собрав все нужные расходники, я отправилась в госпиталь.
— Работы много, ребят много. Так что ты сама тут собирайся и бери три отделения. Много сейчас в Москву на эвакуацию, а там минус тридцать. У нас плюс двенадцать, — говорила местная сестра, спешно переодеваясь.
— Хорошо, я поняла, — ответила я и начала собирать сумки.
В этом госпитале я уже не первый раз и знаю все, что мне нужно делать.
Зайдя в отделение, я сразу наткнулась на сумасшедшую суету. В узком и старом коридоре, сразу с двух сторон, лежали бойцы. Кто-то на кроватях, кто-то на носилках. Стоял очень тяжелый запах всего, что может выйти из человека.
«Хорошо, я не ела», — подумала про себя я.
Бойцы были все тяжелые. Зайдя в первую палату, я увидела бойца, которого постоянно рвало, второй держался за голову, третий лежал лицом к стене.
— Голова сильно болит? — задала я глупый вопрос, но мне нужно было начать хоть с кем-то диалог.
— Да, — на тяжелом выдохе ответил боец.
— Так может, врача позвать?
— Нет, все сделали. Капельница стоит.
— Не знаешь, почему его так сильно рвет? — спросила я, показав на другого бойца.
— Мы все отравились. На нас кассеты сбросили (к сожалению, я не помню, с чем именно он тогда сказал).
— У него это скоро пройдет, — сказал боец и опять схватился за голову.
— Я зайду позже, — сказала я и вышла из палаты.
Делать сейчас, пока они в таком состоянии, здесь было нечего.
В коридоре было шумно, все бегали. Было понятно — скоро эвакуация.
— Вот что ты стоишь??? Видишь, он лежит весь мокрый. Я ничего не успеваю, а вы все здесь просто ходите по палатам!!! — это была санитарочка, на вид достаточно пожилая и измученная.
— Хорошо, я все сделаю. Могу еще на себя слив мешков взять, — спокойно ответила я.
— Да, давай, а то я ничего не успеваю. Устала. Уже сил нет. Ни поесть не успеваю, ни попить. Вообще еще не присела, а я тут с шести, — санитарочка сразу успокоилась и перестала кричать.
— Идите, попейте чего-нибудь и отдохните, если хотите. Я сейчас всех обойду и сама помою и все сли́ю из мешков, — приободрила ее я.
— Хорошо, тогда пойду, хоть чай попью, — сказала санитарка и погладила меня по плечу.
Я видела, как сильно она устала, и ее злость — именно от усталости и стресса, ведь в этом состоянии она пребывает почти всегда.
Подойдя к бойцу, у которого санитарочка на меня кричала, я увидела, что он действительно весь мокрый. Боец был тяжелый, и установить с ним контакт было сложно. Он постоянно закрывал глаза, и его нужно было тихо возвращать в диалог. Полностью переодев и все поменяв бойцу, я увидела возле себя санитарку.
— Ты мешки слила? — спросила она.
— Сейчас иду, — вся мокрая от того, что ворочала только что раненого мужчину, ответила я.
— Давай, дорогая, побыстрее, а то скоро эвакуация.
«Побыстрее?!» — подумала про себя я. «Еще бы чуть-чуть, и я с ним рядом легла».
Еще час я сливала мочеприемники, приносила ребятам, кому нужно, судно, относила обратно.
— Ирина, там в первой палате боец лежит. Дезориентирован. Его одеть нужно. Он на эвакуацию, — сказала моя санитарочка.
— Хорошо, иду, — побежала я.
Зайдя в палату, я увидела у окна бойца, все так же лежащего к стене лицом.
— Боец, нам нужно одеться, — дотронулась я до его плеча.
— А когда выходим? — ответил он, не поворачиваясь.
— Я не знаю. Как скажут, но нужно быть готовым к этому времени, — сказала я.
— А ты с нами штурмовать? — сказал мне он.
Я замерла и поняла, что санитарка же говорила мне о его дезориентации, но что он готовится к штурму, я услышала впервые и, честно говоря, не понимала, мне нужно подыграть или нет.
— Давай сначала оденемся, а там посмотрим? — предложила я ему, но он на это ничего не ответил.
Немного постояв, я принялась его одевать. Увидев, что он привязан, я решила его отвязать, так как привязанного никак мне было не одеть. Как только я это сделала, он сразу оживился и стал пытаться встать, куда-то будто пытаться бежать. Мои попытки его удержать были почти равны нулю. Единственное, чему я радовалась искренне, — что он не видел во мне противника.
— Что ты сделала? Его нельзя отвязывать. Я же сказала, он дезориентирован, — ко мне бежала моя санитарочка.
— Но как же его тогда одеть? — спросила я.
— Вместе оденем, — ответила она.
Промучившись с ним долгое время, у нас все же это получилось. Санитарочка, несмотря на возраст, была очень шустрая.
Я уже хотела выйти, но заметила бойца, которого с утра сильно рвало.
— Ты как? — спросила я, подойдя к его кровати.
— Получше, — улыбнулся он.
— Я смотрю, ты чуть-чуть поел.
— Да, немного.
Я уже хотела уйти, но боец остановил меня вопросом:
— Вы отсюда?
— Нет, я из Москвы. Здесь в командировке, — сказала я.
— На Новый год? Жаль, что не с семьей, — действительно, в нем виде́лась печаль.
— У меня нет семьи, только мама и собаки. Они мне как дети.
— Это тоже семья, — возразил боец.
— Вы правы, — улыбнулась я.
— А у меня есть жена и двое детей. Теперь я поняла, что боец хочет просто поговорить с кем-то о близких, таким образом разгрузить психику.
— Это здорово, — ответила я.
— Хотите фото покажу? Оно всегда со мной, — загорелся боец.
— Конечно. Честно говоря, времени на это у меня не было, но и отказать я, видя его состояние, не могла.
— Это моя жена. Это сын и дочь. Вот наша собака, — говорил он и показывал, и рассказывал о них: кем работает жена, где учатся дети… Он говорил, говорил, говорил, а потом заплакал и закрыл лицо руками.
— Скучаешь по ним? — спросила я.
— Очень.
В то время ребята в основном были либо мобилизованы, либо добровольцы, либо основной состав. Этот боец был мобилизован. Это было не его решение, а стечение обстоятельств. Он жил своей обычной жизнью, его все в ней устраивало, и вот пришла повестка. Он оделся и пошел. Когда человек идет по контракту — это всегда его выбор, все взвесив за и против. Я не хочу углубляться сейчас в причины выбора, но он все же был. А мобилизованный — это приказ, пришел и ты пошел. Поэтому у них немного другое восприятие происходящего. Не знаю, как объяснить. С ними просто нужно общаться именно в большом количестве, чтобы видеть разницу.
— Ну что ты здесь еще? Ирина, там нужно бойца помыть и переодеть. Давай, давай! — буквально вытолкала меня санитарочка в коридор.
Зайдя в палату, в которую меня отправила санитарочка, я сразу наткнулась на бойца. Он лежал на носилках на полу. Его голова была перевязана. Он лежал в темной комнате, посередине, с закрытыми глазами. Я о нем как-то вскользь уже писала. Я подошла к нему и присела прямо на пол. Он тут же открыл глаза. На меня смотрели очень красивые карие глаза. Смотрели, как всегда смотрят почти все бойцы — в упор.
— Привет, — сказала я почти шепотом и немного улыбнулась. Я всегда улыбаюсь раненым на эвакуации, и это не специально. Я очень рада, что они живые. Даже если эта грустная улыбка, но это даже как-то не зависит от меня.
Боец ничего не ответил и лишь продолжал смотреть в упор. Возможно, зрелище было для него странным: он открывает в темноте глаза, а возле него сидит девушка, легкая, как перышко, вся в белом, с платочком на голове, а в середине, в темноте, — яркий вышитый красный крест.
— Ты весь в земле и крови. Я помою всё это, хорошо? — так же тихо сказала я.
Боец моргнул, и я поняла, что он дал добро. Потом закрыл глаза, показав мне своё доверие. Понимая, что скоро эвакуация и времени всё меньше, я решила не бегать в поисках воды (там это было проблематично), а достать пену и салфетки. В Москве девчонки всё доделают. К тому же, почему-то не включался свет. В темноте сложно всё это делать. Зная, что у него ранение в голову, я аккуратно начала мыть ему лицо, боясь в темноте случайно сделать ему больно. Через несколько секунд я поняла, что с пеной мешаются слёзы бойца. Они текли каплями вниз, а я мешала их с пеной и просто молчала. Я чувствовала, что ничего не нужно сейчас говорить. Поняв, что у бойца больше нет сил и он пытается, не открывая глаз, «спрятаться», я оставила его лицо в покое и начала мыть руки. Другой рукой он закрыл лицо и заплакал взахлёб. Я сидела, мыла ему руки, но о руках я уже не думала. Я знала, что в Москве всё отмоют, а сейчас я буду просто держать его за руку и делать вид, что я её мою. Хотя наши руки крепко были в замке.
Это был тяжёлый день и закончился он поздно вечером. Много тяжёлых бойцов на эвакуацию, которых нужно всех с нуля к ней подготовить. Первое января. В холле больницы стоит ёлка, и возле неё греются собачки. Машина привозит раненых бойцов, кто-то наоборот уже ждёт дальнейшей эвакуации, а я взяла себе кофе, вышла на улицу и впервые за целый день почувствовала, как сильно устала.
— Ирина, нужно к завтрашнему дню разобрать мешки с одеждой, всё развесить и мыльные принадлежности по мешочкам сложить, — услышала я голос местной сестры.
— Иду, — сказала я и пошла по направлению к складам.
— С Новым годом, сёстры, — послышался голос. Это был боец, который на костылях как-то дошёл до складов.
— С Новым годом, — ответили мы.
— Сёстры, вы мне шапку и куртку потеплее не подберёте?
— Конечно.
Когда мы всё ему уже подобрали и он должен был идти обратно, он вдруг сказал мне:
— Можно я обниму вас? Я и не знал, что такие женщины существуют.
— Хотите убедиться, что мы настоящие? — улыбнулась я и обняла бойца.
Ближе к ночи закончился мой первый день служения в госпитале. Но с того года я решила, что Новый год я по возможности теперь всегда буду отмечать дома со своей семьей: с мамой и своими мохнатыми детьми, ведь время так безжалостно и быстротечно, что никто не знает, когда будет последний год.