Я люблю зиму, это моё любимое время года. А Новый год, дни до и после... это с детства особенное, волшебное время: семья, столько вкусной еды, подарки от Деда Мороза под ёлкой! Но в этом году у меня появилось два котика — Тучка и Гром. Поэтому поставить один из атрибутов Нового года, а именно ёлку, не получится, потому что всё, что окажется в зоне досягаемости, будет либо сброшено, либо съедено, либо разобрано на составные части. Но от того, что украсить мы ничего не сможем (разве что потолок), любовь к самому процессу никуда не делась. Для меня это с детства особо залипательная практика.
Так вот, ёлка. Оказывается, украшать деревья люди начали задолго до появления такого праздника, как Рождество. И да — это делали даже древние египтяне!
Древнейшие цивилизации относились к вечнозелёным деревьям и растениям с особым почтением. В самые тёмные дни года — во время зимнего солнцестояния, когда казалось, что солнце больше никогда не взойдёт, — способность вечнозелёных растений оставаться не просто живыми, а настооолько живыми воспринималась как мощный символ стойкости жизни и обещание возвращения света. Эта идея — простая и архетипическая — лежит в основе множества традиций по всему древнему миру.
Самым известным примером, как мне кажется, является скандинавский миф об Иггдрасиле — Мировом Древе, космическом ясене, чьи корни уходят в подземные миры, а ветви поддерживают небеса. Он — центр Вселенной, ось, вокруг которой вращается всё сущее. Через него соединяются миры богов, людей и мёртвых. Дерево как структура бытия, а не просто растение. Но такое отношение к дереву было характерно не только для северных традиций.
В Древнем Египте также праздновали зимнее солнцестояние, принося в дома зелёные пальмовые ветви. Венок из двенадцати побегов символизировал завершение двенадцатимесячного года — замкнутый цикл времени, который должен был начаться заново.
Позже эту идею переняли римляне во время Сатурналий — недельного праздника, посвящённого Сатурну, богу времени. Пальмы в Италии были редкостью, поэтому их заменили хвойными деревьями, в том числе елью. Её треугольная форма считалась священной, а вечная зелень — знаком, что жизнь живее всех. Деревья украшали двенадцатью зажжёнными свечами, а на вершину помещали сияющее солнце в честь Аполлона.
Как видно, украшение вечнозелёных растений было широко распространённой традицией задолго до рождения Христа. Но это не означает, что она имела отношение к Рождеству. В первую очередь речь шла о жизни, времени и цикличности — о том, что даже в самой глубокой тьме что-то продолжает расти, т.е. жить!
Когда же христианство начало распространяться по Европе, оно столкнулось с глубоко укоренившимися языческими верованиями. Вместо того чтобы полностью искоренять их, что часто было невозможно, первые миссионеры использовали стратегию ассимиляции и переосмысления. Этот процесс называют синкретизмом: старые символы сохранялись, но наполнялись новым, христианским смыслом. Так происходило постоянно на протяжении истории — достаточно вспомнить, как менялись образы богов и богинь от культуры к культуре.
Есть легенда VIII века, которая очень наглядно иллюстрирует этот переход.
В ней рассказывается о миссионере Винфреде, более известном как святой Бонифаций. Он столкнулся с германскими племенами, поклонявшимися гигантскому дубу как живому божеству. Чтобы продемонстрировать превосходство новой веры, в канун Рождества Винфред срубил священный дуб. Согласно легенде, сильный ветер чудесным образом повалил дерево, оно разбилось вдребезги, но на его месте осталась нетронутой маленькая молодая ель.
Винфред немедленно воспользовался этим знаком. Он объявил ель новым священным деревом. "Это дерево мира, — сказал он. — Это знак бесконечной жизни". Так ель была перенесена из контекста языческого почитания в пространство христианской символики и постепенно стала одним из центральных образов зимнего праздника.
А самое важное событие произошло в Средние века! Церковь тогда назначила 24 декабря днём памяти Адама и Евы. В мистериях, которые разыгрывались в этот день, фигурировало "Райское дерево" — ель, украшенная яблоками (символизирующими запретный плод с Древа познания) и вафлями (символизирующими Евхаристию). Благодаря этому обычаю вечнозелёное дерево превратилось из языческого символа в ключевую часть христианского повествования. Со временем яблоки и вафли превратились в печенье и стеклянные украшения, а для освещения стали использовать свечи.
Несмотря на убедительность легенд, первое конкретное историческое свидетельство о богато украшенной рождественской ёлке встречается в рукописи 1608 года из Страсбурга, Германия. В течение следующих двух столетий эта традиция оставалась преимущественно региональной, распространённой в основном в долине реки Рейн.
И только в XIX веке рождественская ёлка начала свой путь к международной славе. Например, в Англии она появилась на удивление поздно и поначалу вызывала скорее любопытство, чем желание подражать. Английский поэт Сэмюэл Тейлор Кольридж, писавший из Германии в 1825 году, описывал рождественскую ёлку как восхитительный, но совершенно чуждый обычай.
Переломный момент наступил в 1841 году, когда немецкий муж королевы Виктории, принц Альберт, установил в Виндзорском замке украшенную ёлку для своих детей. В лондонской газете была опубликована иллюстрация, на которой королевская семья собралась вокруг ёлки, и этот образ покорил публику. Королевское влияние сделало то, чего не смогли годы спокойной традиции: рождественская ёлка почти мгновенно стала модной и неотъемлемой частью британского Рождества.
А в России что?
В Россию ёлка пришла не как народная традиция, а как государственный жест. Первым, кто попытался приучить страну к украшенному дереву, был Пётр I. В 1699 году, вводя новый календарь и перенося Новый год на 1 января по европейскому образцу, он издал указ украшать дома хвойными ветвями — елью, сосной, можжевельником. Но это была именно декорация, а не ритуал: ветви вывешивали у ворот, на заборах, у трактиров. В домах ёлки не ставили, не наряжали и не связывали с праздником. После смерти Петра обычай быстро сошёл на нет.
По-настоящему ёлка возвращается в Россию только в как раз XIX веке и снова через немецкое влияние. В аристократических кругах, особенно в Петербурге, где было много немцев, рождественские деревья начинают появляться как модная европейская новинка.
При дворе Николай I и особенно благодаря его жене, Александре Фёдоровной, рождественская ёлка закрепляется как придворная традиция. Именно в императорской семье она окончательно приобретает знакомые нам черты: украшения, свечи, подарки для детей. Как и в Англии, здесь срабатывает эффект "зеркала сверху": то, что делает двор, быстро становится желанным для высшего света, а затем и для городской буржуазии. К концу XIX века ёлка уже вполне узнаваема — как рождественский символ, но всё ещё не массовый.
Резкий разрыв происходит после 1917 года. В первые десятилетия советской власти ёлка объявляется "буржуазным" и "религиозным пережитком". Её запрещают, высмеивают, связывают с церковью и старым миром. И тут происходит удивительный поворот.
В 1935 году ёлка возвращается — но уже в полностью переосмысленном виде. Теперь это не рождественское, а новогоднее дерево. Без Христа, без Вифлеема, без ангелов. Зато с Дедом Морозом, Снегурочкой, красной звездой на макушке и идеей светлого будущего. Фактически Советский Союз совершает тот же акт синкретизма, что и христианство веками раньше: он не уничтожает символ, а перепрошивает его смысл. Так рождественская ель становится советской новогодней ёлкой — ритуалом света, подарков и надежды, отделённым от религии, но сохранившим свою архетипическую функцию: отметить переход, пережить зиму и дождаться возвращения света.