К «Чайке» они подъехали так, будто приехали не по делу, а по привычке — как приезжают туда, где когда-то было легче дышать.
Только теперь Надя знала: лёгкость тут — декорация.
А настоящая жизнь прячется выше, под крышей.
Савельев остановился за квартал.
Выключил фары заранее.
— Не люблю подъезжать прямо к двери, — сказал он. — Особенно когда дверь ждёт.
Надя кивнула.
Её телефон молчал последние десять минут — и это молчание было хуже угроз.
Они вышли. Вечер был мокрый, липкий. На набережной вдалеке редкие огни делали воду похожей на тёмное стекло.
— Задний двор, — напомнил Савельев. — Вход на чердак — оттуда.
Надя шла рядом и чувствовала, как в ней работает два человека.
Одна — женщина, которой хочется развернуться и уйти, сделать вид, что это не её город и не её война.
Вторая — Надежда Вереск, которая уже однажды увидела пустую ячейку 417 и поняла: если остановишься, тебя перепишут.
Задний двор «Чайки» был тесный и неприятный — как служебная сторона любой красивой истории.
Мусорные баки, мокрые коробки, грязная плитка, лестница, ведущая к двери без вывески.
Савельев присел, посмотрел на замок.
— Свежий, — сказал он. — Меняли недавно.
— Марина любит порядок, — тихо ответила Надя. — Даже на заднем дворе.
Савельев достал тонкую пластинку — не «киношную отмычку», а простую штуку для старых замков.
Надя смотрела на его руки и вдруг подумала: как странно, что в таких делах самый важный момент — это не «погоня», а тишина, в которой слышно, как щёлкает металл.
Замок щёлкнул.
Савельев открыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться.
Тёплый воздух ударил в лицо — запах кухни, жареного масла, кофе. Жизнь внизу шла своим ходом.
Но вверх вела другая лестница — узкая, деревянная, с перилами, которые помнили не одну ночь.
— Сюда, — сказал Савельев.
Чердак встретил их темнотой и пылью.
Света не было. Только узкое окно в торце, через которое просачивалась синяя ночь.
Савельев включил маленький фонарь.
Луч скользнул по балкам, по паутине, по коробкам.
— Тут склад, — сказал он. — Но склад не бывает таким… аккуратным.
Надя увидела: коробки стояли ровными рядами, как на складе магазина.
Пыль была не везде.
Некоторые участки были чистыми — значит, там недавно ходили.
Она сделала шаг и услышала хруст — не стекла. Бумаги.
Под ногами лежал обрывок листа.
Надя подняла его и посветила фонарём.
На листе была таблица — знакомая по стилю. Колонки. Фамилии. Даты.
И отметки: «порт», «архив», «проверка».
— Это их бухгалтерия, — прошептала она. — Не про деньги. Про людей.
Савельев кивнул и пошёл дальше, к дальней стене.
Там, под низким скатом крыши, стоял старый письменный стол.
На столе — ноутбук. Закрытый.
Рядом — пачка папок и маленький диктофон.
Надя почувствовала, как кожа стала холодной.
— Здесь кто-то работает, — сказала она.
— И кто-то ушёл недавно, — добавил Савельев, показывая на кружку с недопитым чаем. Тёплая. Ещё тёплая.
Они замерли.
Где-то снизу хлопнула дверь.
Послышались голоса — приглушённые, но раздражённые.
— …я сказал, она уже рылась!
— …не в зале, не здесь!
— …Марина приказала…
Надя и Савельев переглянулись.
Савельев поднял палец: «тихо».
И почти беззвучно сделал жест: «назад — к лестнице».
Но Надя не двигалась.
Потому что в этот момент её телефон вибрировал.
Сообщение.
«НЕ УХОДИ. СЕЙЧАС. ПОД СТОЛОМ.»
Надя быстро опустила фонарь и присела.
Под столом была тонкая фанерная панель.
Она выглядела как обычная.
Но у края — маленький надрез.
Надя поддела ногтем.
Панель отошла.
Внутри — плоская папка и флешка. Ещё одна.
И конверт.
Надя сунула находку в сумку.
Савельев прошептал:
— Быстро. Они поднимаются.
Шаги на лестнице были тяжёлые. Дерево скрипело.
Кто-то явно шёл наверх — уверенно, не скрываясь.
Савельев выключил фонарь.
Чердак погрузился в синеву.
Они встали в тень за балкой, как люди, которые не хотят быть частью чужого света.
Дверь на чердак открылась.
В проёме появился мужчина. Высокий, в тёмной куртке.
Надя узнала силуэт сразу — Плотников.
За ним — второй. Ниже ростом, нервный.
Третий — остался на лестнице, не поднимаясь полностью. Смотрел снизу, будто контролировал выход.
Плотников прошёл к столу.
Остановился. Посмотрел на кружку, на бумаги.
— Кто был здесь? — спросил он тихо.
Нервный мужчина сглотнул:
— Я… я не знаю. Я только вниз отходил…
Плотников резко ударил ладонью по столу — не громко, но достаточно, чтобы у того дёрнулись плечи.
— Здесь не «не знаю», — сказал он. — Здесь есть фамилии.
Он наклонился, осмотрел пространство под столом.
Надя почувствовала, как внутри всё замерло:
если он увидит сдвинутую панель — всё.
Плотников задержал взгляд на фанере.
Секунда. Две.
Потом выпрямился.
— Уберите всё, — сказал он. — Сейчас.
И… — он посмотрел в сторону лестницы, — скажите Марине: чердак чистить поздно. Надо чистить головы.
Нервный мужчина торопливо начал собирать бумаги.
Плотников стоял и слушал тишину — как охотник.
И тут снизу послышался женский голос.
Спокойный. Знакомый.
— Плотников.
Марина.
Она поднималась неторопливо, как хозяйка.
— Что? — спросил он.
Марина вошла на чердак и остановилась в проёме света из окна.
Лицо её было гладким, как зеркало.
— Они были в школе, — сказала она. —
И они были в архиве.
Значит, скоро будут здесь.
Плотников усмехнулся.
— Уже.
Надя почувствовала, как у неё по спине пробежал холод.
Он сказал это слишком уверенно.
Как будто знал.
Марина посмотрела по сторонам.
И её взгляд, медленно, как нож, пошёл по чердаку.
Надя задержала дыхание.
Марина остановила взгляд… на той самой балке, за которой стояли они.
Не прямо — но близко.
Слишком близко.
— Странно, — сказала Марина тихо. —
Мне кажется, тут кто-то есть.
Савельев чуть сдвинулся.
Надя почувствовала его движение кожей.
И в этот момент внизу хлопнула дверь.
Кто-то закричал в зале: посетители, шум, жизнь.
Марина раздражённо вздохнула.
— Ладно, — сказала она. — Уходим. Сейчас.
Плотников, выносите всё.
И… — она посмотрела на нервного мужчину, — ты остаёшься. Если они придут — ты их задержишь.
Тот побледнел:
— Я?..
— Ты, — спокойно сказала Марина. —
Ты же хотел быть полезным.
Они развернулись к лестнице.
Плотников пошёл первым.
Марина задержалась на секунду, будто прислушиваясь.
И вдруг сказала тихо, почти в воздух:
— Лена тоже думала, что её не видно.
А её было видно всегда.
Надя сжала пальцы до боли.
Марина ушла.
Шаги стихли.
Савельев выдохнул, будто только сейчас позволил себе жить.
— Выходим, — прошептал он. — Сейчас. Пока не поздно.
Они спустились вниз, не включая свет, как тени, которые научились ходить по чужим лестницам.
На улице воздух был влажный, но свободный.
Савельев завёл машину и только тогда сказал:
— Что ты взяла?
Надя достала конверт.
Руки были спокойные, но внутри всё ещё билась сирена.
На конверте было написано:
«ЕСЛИ ЧИТАЕШЬ ЭТО — ЗНАЧИТ, Я ЕЩЁ НА СТОРОНЕ ПРАВДЫ.
НО ПРАВДА В ЭТОМ ГОРОДЕ ВСЕГДА С ДВОЙНЫМ ДНОМ.»
И подпись — всего две буквы:
«Л.К.»
Надя подняла глаза на Савельева.
— Л.К… — повторила она. —
Это не Лена.
Лена — Е.М.
Савельев медленно кивнул.
— Значит, у нас новый игрок, — сказал он. —
И он внутри “Чайки”. Или рядом с ней.
Надя открыла папку.
Внутри был список.
Короткий, но страшный.
Фамилии. Должности. И напротив каждого — слово: «МОЛЧИТ».
Последней строкой:
«МИРОНОВА — ЗАГОВОРИЛА.»
Надя закрыла папку.
— Вот почему её убрали, — сказала она тихо. —
Она перестала молчать.
Савельев смотрел на дорогу, но голос его стал холодным:
— И теперь они хотят, чтобы молчала ты.
Надя кивнула.
И вдруг поняла:
все эти угрозы, ключи, ячейки, чердаки — это не про документы.
Это про выбор.
Молчать — и жить «нормально».
Или говорить — и стать мишенью.
Телефон снова вибрировал.
Сообщение:
«ЗАВТРА. УТРОМ. ПОРТ. КОНТОРА №2.
И НЕ ДОВЕРЯЙ САВЕЛЬЕВУ ДО КОНЦА.»
Надя медленно показала экран Савельеву.
Он прочитал и усмехнулся — без радости.
— Вот и началось по-настоящему, — сказал он. —
Теперь они будут ссорить нас.
Чтобы мы не собрали картину.
Надя спрятала телефон.
— Они опоздали, — сказала она тихо. —
Я уже начала собирать.
И Приморск, гудящий где-то рядом своим портовым зверем, будто услышал её.
Потому что иногда достаточно одной мысли, чтобы город стал врагом.