Строго 18+
Здравствуйте, Игнат Альбертович. От души поздравляю Вас — наконец-то удалось попутешествовать! Вы побывали в Китае, Японии, а теперь планируете Турцию. Меня огорчило, что сын не смог поехать с Вами.
Благодарен за очередные наставления. Особенно запомнились слова о том, что важно слушаться старших: тётя Тамара и Лютый — это семья, они не пожелают плохого. Мудрые люди с богатым жизненным опытом, в отличие от меня. Да, это золотые слова, но Вы любите поучать издалека, не видя всей ситуации и того, что вытворяют Ваши взрослые «мудрецы».
Про Лютого говорят, что его развитие остановилось ещё в подростковом возрасте, примерно в шестнадцати-восемнадцати лет. Он остался закомплексованным и обиженным на весь мир; эта обида проявляется в гневливости и зависти. В секту он вступил, потому что там почувствовал возвышенность и поощрение своего эго, словно он лучше остальных. И главное — эта ядовитая община дала его злобной душе возможность развиваться и самовыражаться.
Секта воспитывает воинственную ненависть к тем, кто не входит в их круг. Их вера такова: однажды они победят «чужих», поработят их и станут править миром. Члены секты считают себя настоящими людьми, а остальные лишены этого права.
Вы предлагаете мне слушаться такого человека? Понимаете ли Вы, к чему призываете? Я точно не собираюсь подчиняться ему.
Даже внутри их общины действует строгая иерархия, карьерная лестница, где каждый шаг обозначен костюмом и галстуком:
Первая ступень — полностью белый костюм: рубашка, пиджак, брюки, носки, галстук и обувь — всё белое. Все женщины, девушки и дети носят белое и не имеют возможности продвигаться. Их считают собственностью, почти как рабов.
Вторая ступень — белое всё, но галстук серый. Символ первого роста.
Третья ступень — полностью серый костюм: рубашка, пиджак, брюки, обувь и галстук — всё серое.
Четвёртая ступень — всё серое, но галстук черный. В таком костюме ходит Лютый.
Пятая ступень — полностью черный костюм: рубашка, брюки, пиджак, галстук и обувь — тёмные, как у черной вороны. Человек становится руководителем.
Высшая ступень — черная шляпа, костюм и обувь полностью черные. Настоящие правители, их никто не видел лично.
Система предупреждений:
• Для серых костюмов:
1. Снимают серый галстук — первое предупреждение.
2. Если не исправился — одевают белый галстук — второе предупреждение.
3. Если опять за свое — возвращают в белый костюм и галстук.
• Для черных костюмов:
1. Снимают черный галстук — первое предупреждение.
2. Если не исправился — надевают серый галстук.
3. Если опять за свое — надевают белый галстук.
4. Если продолжает нарушать — полностью переводят в серый костюм и серый галстук.
5. Если и здесь не исправился — действует система как с серым костюмом: сначала предупреждение серым, потом белым, затем полное понижение в белый костюм.
Рост в иерархии напрямую зависит от умственных и физических испытаний, конкретные задания держат в секрете. При этом грубость, злость и гневливость человека помогают ему продвигаться.
Зайти в секту легко, но выйти невозможно. Члены секты любят принуждать других к вере, особенно тех, кто под их властью. Например, человек, принявший их учение, начинает заставлять домашних и зависимых следовать за ним. Лютый через скандалы принуждал жену Тамару и младшую сестру, которая тяжело больна и не может передвигаться. Пользуясь её беспомощностью и полной зависимостью, он мерзко заставлял её подчиняться.
Основателя секты никто не видел. Он пишет книги дистанционно, и для общины они — тексты истины: философия, мировоззрение, заповеди и космология, объясняющая, как устроен мир.
Хотя в нашей стране секта малочисленна и существует только в нашем городе, у них есть отдельная страна, где действуют исключительно их законы. Говорят, основатель не живёт там и создавал эту жуткую страну не для себя или близких, а для других людей. Ужасный человек; к счастью, я его не встречал.
Считаю, что люди в черной шляпе, возможно, видели основателя, но никому не рассказывают. Лютый мечтает стать «человеком в черной шляпе». Шляпу он, возможно, получит, но человечность и сострадание в этой общине не ценятся, поэтому сомневаюсь, что он по-настоящему станет человеком.
Здесь, в нашем городе, сектой управляет человек в чёрном костюме, но без шляпы. Люди в шляпах живут только в своей стране. Название страны необычное — Мракозимас, а столица называется Воронночь.
Я заинтересовался этой сектой всерьёз после одного по‑настоящему страшного случая. До этого я лишь наблюдал со стороны, но то, что произошло тогда, потрясло меня — такого я прежде не встречал.
Когда Лютый и Тамара вошли в дом, они увидели Агнессу, ту самую девушку, чистую, как первый снег. И сразу же случилось нечто странное и пугающее: когда Агнесса увидела Лютого, ей мгновенно стало дурно. Её и без того бледное лицо побледнело ещё сильнее, зрачки расширились. Вокруг рта и глаз проступила мелкая дрожь. Она схватилась за сердце — похоже, у неё началось сильное сердцебиение. Руки задрожали так, что она с трудом удерживала кружку чая. Казалось, она задыхается от страха.
Я быстро подошёл к ней, предложил присесть, дал воды с успокоительным. Старался привести её в себя, говорил, что я рядом, что ничего плохого с ней не случится. Лютый же злобно посмотрел на неё и, глядя сверху вниз, обратился к ней по имени и фамилии.
— Агнесса Найдёнова, ты что здесь делаешь?
— Простите, господин Лютый Пустославин… Такое больше не повторится, — тихо ответила она. Голос её дрожал, каждое слово словно давалось с усилием; в нём слышался настоящий животный страх.
Лишь позже я понял, что в их секте существует такой обычай: называть друг друга по имени и фамилии — это дополнительный знак принадлежности к общине, наряду с костюмами. Именно поэтому Агнесса была вся в белом, когда я впервые её увидел. Она сама по душе была белая, а не только по одежде.
Есть ещё один интересный, но отвратительный момент: к женщине они обращаются пренебрежительно, всегда на «ты», с тоном, в котором чувствуется отвращение. А женщина обязана отвечать на «вы» и обязательно с почтением, будто перед ней его величество император. Именно так вел себя Лютый, продолжая разговор.
Лютый шагнул вперёд так медленно, будто смаковал каждый её дрожащий вдох, ловил каждое проявление её страха.
— Я сейчас же позвоню твоему мужу. Яро Жаждаядский будет крайне недоволен. Как ты смеешь, ничтожное создание, ослушаться своего мужа? Бывать там, где тебе не положено? Ты совсем отбилась от рук.
Он наклонился так близко, что она отшатнулась, но он перехватил её взгляд — и удержал, будто пальцами.
— Ничего. Муж твой умеет возвращать память. Он знает, как делают из женщины тишину. Он вырвет из тебя всё, что ещё дерзает мыслить. Он покажет тебе, что такое настоящая покорность — когда сердце бьётся не по твоей воле, а по его.
Он выпрямился, и в его голосе появилась тишина, от которой становилось холоднее, чем от крика.
— Ты не понимаешь, насколько ты ничтожна. Ты не понимаешь, насколько сильно испорчена. В тебе столько скверны, что ты уже сама не знаешь, где ты, а где твои белые бесы. Они гниют в тебе, как личинки. Они шепчут тебе. Они ведут тебя за руку — прямо в пропасть.
Он сделал шаг так, будто приближался палач.
— Мы их выжжем. До последней тени. До последнего шёпота. Ты будешь кричать так, что стены согнутся, но мы продолжим. Потому что очищение — это долг. Это закон. Это единственный способ сделать из тебя нечто, что хотя бы отдалённо напоминает человека.
В его глазах вспыхнула тихо гниющая злоба, а голос прозвучал с ласковым ехидством, которое будоражило:
— Тише… не плачь. Это лишь начало. Побереги слёзы — они ещё пригодятся. Каждая капля превратится в океан нескончаемого ужаса, твоей слабости, и я буду наблюдать, как он растёт внутри тебя.
У Агнессы началась истерика, и сквозь плач и дрожь она покорно произнесла:
— Да, хозяин… да, мой господин… как скажете. Как будет вам угодно, Лютый Пустославин, верный друг моего мужа…
Взгляд Лютого будто и меня пытался загнать в ту же пропасть, куда падала Агнесса. В его глазах была такая тяжесть, будто она давила камнем на грудь и не давала вдохнуть. Казалось, меня остановили — как будто я механизм, у которого внезапно кончилось питание. Я застыл, потух, и этот тяжелый, гипнотический взгляд начал проникать в меня, как крыса, грызущая изнутри.
Когда его злоба росла, на лбу у него вздувались вены — они двигались, словно под кожей шевелились не потоки крови, а липкие серые черви. Сочетание этих вен и его глаз было настолько омерзительным, что у нормального человека должно было пропасть желание даже смотреть в его сторону.
Но я нашёл в себе силы вырваться из этого гипноза и заговорил:
— Лютый, вы находитесь в моём доме и не смейте угрожать моему гостю. Мужчине не положено так разговаривать с женщиной. Не знаю, что за дикие, средневековые законы у вас в вашем… непонятном для здравомыслящих людей мире. Но здесь она — взрослый и свободный человек. По нашим законам она имеет полное право быть там, где хочет. А вы — не имеете никакого права говорить с ней подобным тоном. Прошу вас покинуть мой дом. За дальнейшие последствия относительно вас я не отвечаю. Если вы ещё раз позволите себе такое — вам несдобровать. Терпеливо разговаривать я больше не буду. Раз вы понимаете только язык кулаков, то уверяю — мой кулак умеет объяснять весьма доходчиво, когда слова становятся непонятны.
Зная мой характер, Лютый дрогнул. В его глазах мелькнул настоящий испуг. Одно дело — давить на хрупкую женщину, другое — столкнуться с молодым парнем, который способен отправить его в нокаут. Уходя, он бормотал себе под нос, еле слышно:
— Посмотрим… посмотрим, как ты будешь говорить с её мужем.
Но ответила мне не он, а Тамара. Резко. Жёстко. Она ударила меня по лицу так сильно, что звук разнёсся по всему дому.
— Ох как вырос… Посмотрите на него! Дом у него. Ты рано заговорил об этом. Я постараюсь, чтобы этот дом по закону переписали на меня. Свободные, видите ли… У меня нет свободы — и у вас не будет. Будете рабами. Рабами Лютого. Самостоятельный он стал… Я посмотрю, как ты проживёшь самостоятельно, нищеброд жалкий.
Они ушли. Но настоящий кошмар должен был только начаться. Всё, что произошло до этого, было лишь цветочками.
— Он придёт ночью… Мой муж. Он человек… чёрного костюма. Руководитель общины. По кодексу… они должны ходить ночью. Вот придёт ночь — и он явится. Тогда нам… тогда нам будет очень плохо. Твои кулаки его не остановят… Он… очень сильный. Очень страшный человек.
Я запер все двери — насколько плотно это вообще возможно. Надеялся, что хоть это поможет. Попытался вызвать полицию — но именно в полицию позвонить не мог. Кому угодно, куда угодно — сигнал шёл. Только не туда. Я не понимал, что происходит. Какой-то мрак накрыл дом.
Ровно в полночь, в 00:00, в дверь постучали.
Я посмотрел в глазок — никого. Позвонил в полицию — гудков нет. Какая-то невероятная чертовщина…
И снова стук. На этот раз — голос. Необычный: одновременно красивый и пугающий, мелодичный и холодный.
— Парень… открывай. От меня закрыться не получится.
После этих слов дверь открылась сама. Бесшумно. Словно её распахнул ветер.
На пороге стоял карлик. Ростом — метр двадцать, если не меньше. Лицо у него было странное: в первый миг миловидное, но чем дольше смотришь, тем заметнее змеиная суть, сквозящая в чертах. Улыбка — красивая, но приторная, отравленная. Глаза — ехидные, скользящие по тебе, оценивающие, как у змеи, которая решает, за какое место сначала укусить.
С его появлением в дом вошла зима.
Когда Агнесса переступила порог, дом наполнился теплом.
Но теперь тепло исчезло.
Он принёс с собой зимний холод — но не тот, что бывает под Рождество, не снег, не праздник, не смех детей и не добрых снеговиков. Это была другая зима. Пустая, мёртвая. Зима без снега — только холод, который убивает всё живое, даже если оно спряталось. Холод, от которого нет спасения.
Он действительно был весь в чёрном. От макушки до обуви. Даже портфель — мужской, кожаный, аккуратный — был угольно-чёрным, как и перчатки, плотно облегающие ладони.
— Ну что же, голубчик, давайте скорее знакомиться, — начал он, будто вошёл не в чужой дом, а в собственную гостиную. — Вы меня не бойтесь. Это Лютый и Агнесса любят пошутить… попугать народ. Такое у нас развлечение, понимаете ли. Меня зовут Яро Жаждаядский. А вас, молодой старец, как величать? Ах, какие у вас глаза — мудрые, премудрые. Вот я и не удержался — назвал вас молодой старец. Надеюсь, вы не возражаете.
— Валерий Огнев, — ответил я сухо и коротко, давая понять, что не рад его видеть.
Состояние Агнессы становилось хуже. Она бледнела, дрожала, будто в ней не осталось ни сил, ни воздуха. Это злило меня — кулак сам сжимался, и я едва сдерживал себя. Мне всё это надоело до предела, но ударить человека, который слабее меня физически, я не мог. И всё же… слабее ли?
— Какой же вы, Валерий Огнев, негостеприимный, — продолжал он, будто ничего не замечал. — Ни чаю предложить, ни слова доброго. Молодёжь нынче суровая, грозная. По-волчьи на меня глядите. А я ведь с добром прибыл. Даже и не спрашиваю, что вы тут делаете с моей женой. Я человек спокойный: если уж на то пошло — не ревную. Жене доверяю. Она у меня верная, не предаст, не обманет. Да и у вас глаза… вернее, не глаза — два огонька чистой доблести. Чистоты. Смотря на ваше лицо, понимаю: ничего дурного тут не произошло. Я в людях разбираюсь, голубчик Валерий. Жизни видел больше вашей. Хотя… вы старец, простите, что осмелился так с вами толковать. Мне ведь почти пятьдесят. Вот-вот. Да, хорошо сохранился — не удивляйтесь. По сравнению с тигром, домашний кот всегда кажется молодым.
Этот болтун начинал меня изматывать. Он явно пришёл не поговорить о жизни. Я сделал шаг к Агнессе, закрывая её собой. Если она так боялась его, значит, было за что.
Мы молчали. Он — нет.
— Мудрость в вас водится, Валерий. Манер лишь не хватает. Но ничего… исправим.
Он вынул из внутреннего кармана предмет, похожий на обычную ручку. Разумеется, тоже чёрную. Нажал на кнопку, направил прибор на нас.
И в этот миг мы с Агнессой услышали звук.
Жуткий. Непереносимый.
Звук, который не просто слышишь — он входит в тело, как тысяча тонких ножей. Я пытался закрыть уши ладонями — бесполезно. Резонанс проходил сквозь кожу, кости, внутренности.
Я знал, что такое нож. Меня когда-то действительно ранили — боль была острая, прожигающая. Но сейчас… ножи будто входили сразу в каждую клетку. В висках разрывалось так, словно на голову наступил гигантский зверь и размозжил её на мелкие, хрустящие куски.
Яро наблюдал за нами с выражением какой-то извращённой радости. Он улыбался по-змеиному, растягивая губы и обнажая жёлтые зубы. Его глаза блестели от наслаждения — он буквально пил нашу боль. И чем больше мы корчились, тем сильнее горело в нём упоение.
Когда мы закричали громче, он даже начал… танцевать. Кружиться, будто это музыка, а не пытка.
Когда у нас начались судороги, похожие на эпилептические, но не связанные ни с какой болезнью, — он закружился ещё веселее, как будто наконец услышал любимый ритм.
Яро двигался с какой-то непоколебимой лёгкостью, будто в такт лишь ему одному слышимой музыке. Это было уму непостижимо. Казалось, он то ли вовсе не слышал тот мучительный звук, то ли он скользил мимо него, не находя точки, за которую мог бы зацепиться болью. Будто он был не человеком, а существом, устроенным иначе, чем мы. Может, его природа такова, что сама боль перед ним теряет дорогу. Или же этот таинственный прибор создан так, чтобы причинять страдания всем — кроме него одного.
И раздался хохот Яро — торжествующий, распахнутый, как пасть мифического демона, некогда пугающего древних. Торжество зла — сытое, звенящее. Хохот был настолько оглушительным, что я на мгновение утратил дыхание: как в таком маленьком тельце может помещаться столько громового голоса, столько переполняющей, жгучей тьмы?
Оглавление
Предыдущая глава
Следующая глава