Съемка, после которой все изменилось
Конец августа в Анталии — это особое состояние, когда изнуряющая жара и влажность начинает смешиваться с предчувствием спада сезона, но поток гостей еще не ослабевает, а накопленная за три жарких летних месяца физическая усталость кристаллизуется в тяжелую субстанцию, которую носишь с собой вместо энергии.
Мы с моим коллегой, украинским фотографом, к тому моменту достигли хрупкого, молчаливого перемирия, основанного не на симпатии, а на взаимном истощении и понимании, что враг — не друг в друге, а в непредсказуемости нашего общего босса и в безжалостной логике сезона, выжимающей из нас все соки. Он даже смирился с присутствием Мадины, таджикской помощницы, которую прежде считал засланной шпионкой. Дошло до того, что мы иногда после двенадцатичасовой смены выходили пройтись к морю или посидеть в кафе в старом городе, не потому что стали друзьями, а потому что нужно было хотя бы на час перед сном сменить декорации, в которых разворачивалась наша жизнь.
У него самого назревал конфликт с мини-боссом, нарушившим кое-какие личные договоренности между ними двумя, так что его собственная позиция в компании перестала казаться незыблемой, и это, вероятно, делало его немного тревожнее.
Казалось, можно было бы, собрав остатки сил, тихо и без эксцессов, дотянуть до конца октября, до заветного финала летнего и расчёта. Но август в те дни готовил для нас финальный акт, не приносивший долгожданного облегчения.
Семейка на "миллион"
Завязкой стала съёмка, которая пришла ко мне через систему «кассы» — семьи из Саудовской Аравии, договориться о которой помогла Мадина. Никакой уверенности в этом заказе не было, потому что её коммуникация с англоговорящими гостями чаще всего напоминала игру в испорченный телефон. Она не понимала по-английски, и арабы на нем говорили плохо, и завершалось это все зачастую пустотой: гости не пришли на съемку, перенесли, забыли, совсем передумали в 70% случаев. Поэтому когда за час до назначенного времени она позвонила мне, взволнованно выкрикивая в трубку, что вся семья уже собралась на пляже и ждёт на час раньше, моей первой реакцией было не предвкушение, а лёгкое раздражение и мысль: «Ну вот, опять что-то не так».
Мадина настойчиво убеждала, что люди очень богатые, что лишь усиливало моё скептическое недоумение: за лето я уже научилась с первого взгляда, почти на интуитивном уровне, оценивать финансовый потенциал гостей, а мой коллега с его пятнадцатилетним стажем и подавно должен был бы, как стервятник, учуять такую добычу сильно задолго до того, как она попала в распределительную сеть «кассы».
Спустившись на пляж, я увидела их: высокую худую 16-летнюю девушку с тщательно уложенными волосами и ярким, хотя уже немного поплывшим от влажной жары макияжем, немного похожую на модель Эмили Ратаковски; её мать, женщину лет 35 с усталым, но доброжелательным и красивым лицом; двух сыновей-подростков, вертлявых и не заинтересованных в процессе; шестилетнюю девочку-пышку с кудрявыми волосами и хитренькую низкую няню-филиппинку. Отца не было видно. Признаки состоятельности были — большое количество детей и приставленная к ним няня-иностранка на отдыхе, — но в туризме внешние атрибуты редко являются гарантией чего-либо, и я уже привыкла к тому, что самые презентабельно выглядящие семьи могли в итоге купить лишь минимальный пакет из шести фотографий, а скромно одетые пенсионеры — неожиданно раскошелиться на альбом.
Первую часть съёмки я посвятила старшей дочери, которая явно мечтала о таких фотографиях и старалась изо всех сил, и её матери с младшенькой. Сыновья куда-то бесследно испарились, что было обычным делом. На следующий день я столкнулась с матерью семейства у бассейна в ярком бело-голубом купальнике и широкой шляпе с полями, и она, к моему удивлению, с готовностью погрузилась в длительную и раскрепощенную фотосессию, приковывая к себе восхищённые и любопытные взгляды остальных отдыхающих у бассейна для взрослых. Лишь потом появился отец, очень харизматичный и даже я бы сказала красивый араб лет 37, спортивного телосложения, и динамика съёмки изменилась кардинально.
В работе с арабскими семьями я привыкла к такому порядку: семьдесят процентов внимания и лучших ракурсов нужно отдавать отцу семейства, затем снять его с каждым из детей, сделать несколько кадров с супругой, а уж потом, по остаточному принципу, работать с остальными. Женщин в хиджабах часто снимать вообще не разрешают, либо они делают это с неохотой.
Эта семья оказалась исключением из всех правил. И муж, и жена обожали фотографироваться, их совместные позы были откровенными и страстными, что совершенно не вязалось с моими стереотипами о консервативных саудовцах, но, вероятно, объяснялось раскрепощением вдали от дома. Меня поражала не только их страсть к камере, но и сама их история: будучи вместе около семнадцати лет и имея четырёх детей, они демонстрировали друг к другу такую вовлечённость, которая казалась и восхитительной, и немного сюрреалистичной на фоне общего угасания чувств, которое я часто наблюдала у уставших друг от друга пар на отдыхе.
Я снимала их урывками, встречая то в джакузи с младшей дочкой и няней, то на спортивной площадке с сыновьями. Все попытки организовать традиционную, торжественную семейную съёмку на закате, когда все надевают белое и позируют на фоне моря, — ту самую, что обычно приносит самые крупные продажи, — разбивались об их вежливые, но твёрдые отговорки. У них всегда находились более важные дела. Создавалось стойкое впечатление, что им важен был не столько конечный продукт, сколько сам процесс, состояние быть объектом внимания профессиональной камеры и, как следствие, всех окружающих.
Именно в этот момент произошёл инцидент, который я тогда с готовностью списала на случайность, но который в контексте последующих событий приобрёл зловещие очертания. Мой украинский коллега вдруг принёс флешку с фотографиями той самой шестнадцатилетней старшей дочери-красотки. Это было прямым и грубым нарушением правил «кассы», согласно которым гость, записанный на одного фотографа, являлся его исключительной «собственностью» на время пребывания в отеле. Его объяснение было простым до неубедительности: он сказал, что не узнал девушку. Для человека нашей профессии, чей хлеб — умение не только снять, но и запомнить лица сотен людей за сезон, это звучало как откровенная ложь, особенно учитывая, что в тот вечер он находился на том же пляже и не мог не видеть процесс съёмки. Однако, поглощённая работой и не желая ворошить наши хрупкие отношения, я предпочла сделать вид, что поверила, и отмахнулась от этого как от мелкой, не стоящей внимания пакости, поскольку продажи все равно записали бы на меня.
Высокий чек - удача на моей стороне
Кульминация наступила через несколько дней, когда семья наконец-то решила прийти в офис для просмотра и покупки фотографий. По иронии судьбы, или по какому-то злому умыслу сезона, это случилось в один-единственный день за всё лето, когда наш всегда присутствующий кассир взял первых выходной за сезон — у его дочери был день рождения. В тот роковой день я, решив воспользоваться перерывом, уехала в общежитие, чтобы постирать свою рабочую форму и немного освежиться. В офисе оставалась лишь Мадина, чьи лингвистические способности впадали в ступор при малейшем усложнении диалога. Именно ей и пришлось принять арабского господина, который вошёл, ожидая немедленного обслуживания.
Она в панике позвонила мне. Действуя почти на автомате, я дала указание: «Отправь его погулять на час, скажи, что всё готовится». А сама начала лихорадочно набирать кассиру, пятнадцать минут слушая в трубке длинные гудки, представляя, как тают мои шансы на серьёзную продажу и как разваливается хрупкая конструкция этого заказа. Когда связь наконец состоялась, его голос, спокойный и немного усталый, прозвучал как божественное провидение: «Я уже выезжаю с пляжа. Разберусь сам».
Последующий час пробежал быстро: я разбиралась со стиральными машинками в общежитии и неработающим лифтом. И когда раздался его звонок, в тоне не было ни торжества, ни особой радости — лишь констатация факта, произнесённая с профессиональной сдержанностью: «Поздравляю. У тебя самая высокая продажа за сезон». На мой неуверенный вопрос «сколько?» последовала пауза, а затем та цифра, которая должна была вызвать бурю восторга, но почему-то обрушилась тишиной: «Три тысячи долларов». Они купили всё: все отснятые кадры в цифровом виде, три увесистых фотоальбома премиум-класса и целый ворох дополнительных продуктов от нашей лаборатории. Я даже не увидела плоды этой работы — готовые альбомы были доставлены им в номер глубокой ночью, перед самым вылетом на рассвете.
И вот здесь, в точке предполагаемого триумфа, и началась настоящая драма, выявившая все скрытые трещины в наших отношениях. Мой украинский коллега, узнав о сумме, сдержанно поздравил меня. И между делом заметил: «Я был там тоже на пляже, в тот вечер. Если бы я начал их снимать первым, они бы отошли мне, и эта продажа была бы моей».
Он произносил это почти с тоской, как человек, упустивший не просто деньги, а некую высшую справедливость, право сильного, которое, как он считал, принадлежало ему по умолчанию. Самое парадоксальное, что в его словах я с ужасом осознала извращённую логику среды, в которой мы оказались: он сожалел не о том, что нарушил бы правила и повел себя неэтично, а о том, что не сделал этого из какого-то смутного остаточного уважения ко мне. И я поймала себя на мысли, что воспринимаю это не как дикость, а почти как одолжение. Так глубоко зашла эрозия нашей профессиональной этики.
Не победа, а урок
Реакция нашего мини-босса стала ледяным душем, завершившим этот странный праздник. Жаловался он на то, что после вычета всех комиссий и налогов он получит чистыми всего 1,5 тыс долларов. Если предыдущие крупные продажи моего коллеги он встречал похлопываниями по плечу, рукопожатием и одобрительным «молодец», то мои три тысячи долларов были восприняты как нечто само собой разумеющееся, должное, не заслуживающее даже дежурной улыбки. Более того, именно в тот вечер он известил меня, что мою индивидуальную комнату в общежитии перепродали студентку в преддверии сентября. А меня
переселят в пустую, но трёхместную комнату. Также он добавил, что подселять туда никого не будут «максимально долго».
Мы оба прекрасно понимали цену таким обещаниям: если в комнате три кровати, рано или поздно они все будут заняты. На мой протест он, цинично разводя руками, заявил, что уже устал искать для меня варианты (что вообще-то было его прямой обязанностью по контракту!) и готов просто отдать мне деньги, чтобы я искала жильё сама, в рамках его бюджета. Деньги эти, впрочем, тоже оказались пустым звуком — мне пришлось сначала самой найти комнату у русскоязычной хозяйки близ старого города, заплатить ей свои, а затем неделю ежедневно выбивать как зарплату, так и эту положенную оплату жилья звонками и сообщениями, превратившись в назойливого просителя.
Именно тогда, в конце августа, стоя в своей новой комнате, я с предельной ясностью поняла простую вещь: эта продажа не была победой. Это была всего лишь очень крупная, но совершенно случайная удача в системе, где правила переписываются на ходу тем, у кого больше власти.
Она не сделала меня неуязвимой, не принесла уважения, а лишь сильнее обозначила моё положение как временного, расходного ресурса.
Я не хотела уезжать в конце августа — в середине сентября меня ждали лучшие подруги, прилетавшие целенаправленно повидаться со мной в Анталию, а в начале октября — мама. Оставалось лишь собрать в кулак последние силы и доработать до конца октября. Мне казалось, что самое страшное - жаркие июль и август, позади. Я ещё не знала, что сентябрь и октябрь приготовят такую концентрацию драмы и абсурда, по сравнению с которой все предыдущие мытарства покажутся лишь неторопливым прологом.