Строго 18+
Здравствуйте, синьоре Иньяцио Альбертович. Простите, что задержался с письмом — на то были серьёзные основания. Хорошо, что весна уже вступила в свои права; это хоть немного согревает. Ещё сильнее меня обрадовало, что вашему сыну становится лучше и он идёт на поправку. Значит, у вас с супругой появится шанс увидеть мир и внести разнообразие в вашу жизнь.
Мне стало по‑настоящему грустно, когда я услышал, что вы не возьмёте сына с собой, а отправите его к бабушке. Дети — часть семьи, разве не так? Ваш мальчик любознательный, ему хочется увидеть другие страны, людей, обычаи. Простите, Иньяцио Альбертович, но в вашем решении я почувствовал облегчение носильщика, который сбрасывает с плеч тяжёлый мешок.
Вы писали, что ваша жена против нашего общения и что в доме может разгореться драма, если вы просто познакомите меня с сыном. Это ранит. Хорошо хоть она больше не считает меня вашим ребёнком — признала ошибку. Пусть так. Я давно всё понял: мы с вами добрые приятели. И я не хочу быть тем, из‑за кого рушатся семьи.
Но поразило другое. Ваша женщина тайком вошла в вашу электронную почту, прочитала переписки и ответила мне от вашего имени — резко, грубо, с высокомерием. В её словах чувствовался властный характер. Такое ощущение, будто для неё существуют лишь два мира: богачи и прислуга. Уверен, она не читала ничего серьёзнее книг о том, как быстро разбогатеть или как найти мужа, который будет послушно выполнять все её прихоти. Она напомнила мне одну знакомую, любившую повторять: «Мне нужен дурак, а не муж».
У неё вместо сердца — прибор, измеряющий выгоду. Она будто создана для накопления богатства, но что такое настоящее счастье — ей неведомо. Чтобы его почувствовать, нужно одно — иметь сердце.
У меня тоже произошли перемены. Всё чаще мучают сильные головные боли. Боль бывает такой, что я не могу пошевелиться; всё дрожит, темнеет, земля словно уходит из‑под ног. Особенно тяжело по вечерам. Однажды в библиотеке мне показалось, что великан из греческих мифов сжал мою голову в своих ладонях. Но странное дело: иногда эта боль словно заслоняет собой остальные беды, заставляет их померкнуть.
В таком состоянии меня заметила Владислава. Она подбежала:
— Валерий, что с тобой?
В её зелёных глазах отразился испуг, но в нём же светилась сила — как в тени соснового леса, где суровая зима не может победить вечнозелёную жизнь.
— Голова немного болит… спасибо, Владислава, — сказал я.
Мы в последнее время сильно сроднились. Она стала для меня другом, настоящим. И с её женихом я поладил — хорошие люди.
— Немного? Да у тебя лица нет, — сказала она. — Сейчас воды принесу. Таблетку примешь?
— Таблетки не помогают, — признался я. — Только обезболивающий укол в большой дозе. Скорую нет смысла вызывать — если и приедут, то через пару часов. А медсестра в поликлинике уже ушла.
— У меня подруга медсестра. Она сделает укол. Пойдём к нам. Возражения не принимаются.
— Владислава, мне неудобно…
— Хочешь меня расстроить? Если ценишь нашу дружбу — молчи. Слышу, как каждое лишнее слово усиливает твою боль.
Она вызвала такси и довела меня до машины. Дома нас встретила её подруга — Анастасия.
— Привет. А тебя как зовут?
— Валерий.
— А я — Анастасия. Очень приятно.
Она была чуть старше Владиславы — и в ней было что‑то неземное. Если в мире есть пришельцы, то она, наверное, с той планеты, где царят любовь и чистота. Лицо Анастасии было персикового оттенка с золотистым сиянием: мягкий овал, высокие скулы, особенно заметны когда улыбается. От этого её улыбка сияющая. Рыже‑каштановые кудряшки падают на лицо. Уверен озорной ветер любит играть с её длинными волосами. Глаза карие, большие, тёплые, полные нежности, подобной небу без границ. Её взгляд — тёплый, дружелюбный, ясный. Когда она смотрела на меня, становилось легче. Будто я родился заново — не семнадцатилетний юноша, а младенец, самое светлое создание. Я понял ещё кое‑что: многие на меня смотрели, но не видели. Тренер Фёдор Васильевич, тётя Тамара — все смотрели мимо. А Анастасия — видела. Меня настоящего. Моё истинное «я». Наверное, именно в этот миг я стал человеком. В это мгновение почувствовал жизнь настоящую.
Они жили в соседнем городке, где больше деревьев: ели, сосны, даже цветущие груши. Рядом с их домом запел певчий дрозд. Я мысленно обратился к птице:
— Ты не просто птица, ты родная. Спасибо за песню. И Солнце мне брат, а Луна сестра.
Слушая птицу и смотря на Анастасию вспомнил стихотворение Тютчева: «В небе тают облака…» и, через боль, прочитал ей начало стихотворения прямо глядя в её глаза. Она улыбнулась. Её лицо будто создано для улыбки: ровные зубы, полные и выразительные губы, и сама улыбка освещала пространство. Мне показалось, певчий дрозд поёт именно для неё, воспевает величайшую красоту.
Меня посадили на диван. Анастасия измерила давление, температуру и сделала укол прямо в вену — так быстрее. Потом велела лечь. Я сразу уснул: видимо, вместе с обезболивающим она добавила немного успокоительного. Засыпая, я чувствовал, как её рука гладит мою голову. В её прикосновениях чувствовалась забота и сострадание.
Проснувшись утром, я вышел на кухню. Пахло выпечкой. Анастасия улыбнулась:
— Проснулся? Я приготовила для тебя пирожки с картошкой, а также печенье курабье и пирожное картошку. Владислава сказала, что ты любишь пирожное картошка. Ты худой — тебя кормить нужно.
Появилась Владислава:
— Доброе утро. Мы сторожили твой телефон, как часовые. Думали, хоть кто-нибудь позвонит — ну, должны же люди волноваться, где ты, что с тобой. Но телефон молчал. Когда за окном стемнело, я вспомнила, что ты говорил, будто твою маму зовут Мара. Мы нашли её номер, набрали. А она заявила, что знать тебя не знает. Что сына у неё давно уже нет. Пришельцы похитили его и мужа, а на его место прислали двойника, который шпионит за ней, потому что она «слишком много знает».
— Валерий… это правда твоя мама?
— Да, — ответил я.
Мне стало неудобно перед этими светлыми людьми. Не из‑за стыда — а из‑за того, что тьма моей жизни коснулась их. Они — весна. Обе родились весной: Анастасия — восьмого апреля, Владислава — восьмого мая. Мрак моей ночи не должен вторгаться в их светлый день.
Аппетит исчез. Я поблагодарил их и собрался уходить. Они одновременно позвали меня, но, видя моё состояние, Анастасия сказала:
— Возьми пирожки с собой. И десерт. Я позвоню — узнаю, как ты. И у меня есть хороший врач, он лечит мигрень. Тебя нужно срочно лечить.
Я был тронут такой заботой, но чувствовал себя неловко. Не привык. Только тихо сказал:
— Спасибо вам… благодарю, Анастасия. Благодарю, Владислава.
На улице был туман. Вороны каркали. На душе беспокойство, словно что‑то страшное должно случиться. Дошёл до дома — мамы нет. Соседи сказали: забрали в психиатрическую больницу по жалобам. В больнице мне сообщили ещё страшнее:
— Ей нельзя видеться с сыном. Она говорит, что вы — шпион из другой галактики. Готовитесь уничтожить Землю. Она — спаситель человечества. И час великой битвы между добром и злом настал. Вам лучше уйти.
Я почувствовал, как рухнуло всё. Да, она меня била. Да, было тяжело. Но она — мать. Были моменты света, когда болезнь не держала её полностью в своих лапах. Если бы не пить… если бы лечиться… могло бы быть иначе. Теперь — всё.
Простите, Иньяцио Альбертович. Пожалуй, мне уже пора. Пусть ваше путешествие пройдёт спокойно, рядом с той, кто вам дорога.
И… всё же добавлю. Хотел промолчать, но не могу. Мой день рождения — осенью, а не зимой. И имя моей мамы — не Снежана.
Всего Вам доброго.
Предыдущая глава
Следующая глава