В ночь под Новый год сны становятся тяжёлыми, как парча, и пронзительными, как морозный воздух. Именно в такую ночь Вальтеру Фальке — архивариусу с птичьим именем и кошачьей походкой — приснилось, что он забыл, как дышать.
Но страха не было. Вальтер давно научился отличать сон от яви по едва уловимой горьковатой ноте в послевкусии — словно от полынной настойки. Эта нота присутствовала. Значит, перед ним — Осознанный Сон, его законные владения. Мысленно он надел халат, зажёг воображаемую трубку и осмотрелся.
Он стоял на крыше собственного дома. Но снег здесь был не белым, а цвета старого серебра и паутины. Внизу тонул в синеве город, и лишь окна светились не огнями, а сгустками чистого, немерцающего лунного света. Это был город‑отражение, город‑сновиденье, вывернутый наизнанку, как карманы в поисках потерянной монеты.
«Порядок, — подумал Вальтер. — Всё как обычно. Только… тише».
Тишина оказалась абсолютной, ватной — она впитывала любой звук. Потому шаги за спиной прозвучали хрустальным звоном.
Вальтер обернулся. На коньке крыши сидел мальчик лет десяти. Он был закутан в шарф невообразимой длины — из него торчали только нос и большие, слишком внимательные для ребёнка глаза. Мальчик что‑то жевал.
— Вы кто? — спросил Фальке, соблюдая вежливость, положенную в гостях, даже если это гости в твоей собственной голове.
— Смотритель, — ответил мальчуган, выплёвывая в ладонь виноградную косточку. Он взглянул на неё — и косточка прорастила тонкий серебряный усик. — В ночь на Новый год сны имеют свойство путаться и забиваться в углы, как испуганные котята. Я их распутываю. А вы кто?
— Вальтер Фальке. Архивариус. И, кажется, гость.
— Знаю, — кивнул Смотритель. — Осознанные. Вы ходите тут, как по музею: всё рассматриваете, но ничего не трогаете. Скучно.
— Что же следует трогать? — поинтересовался Вальтер.
— Вот это, — мальчик ткнул пальцем в пустоту между ними.
Воздух затрещал, как тонкий лёд, и пополз серебристыми трещинами. В разломе что‑то заблестело. Вальтер осторожно подошёл и заглянул внутрь. Там, в глубине, плыл, переливаясь, огромный карп. Его чешуя напоминала тысячи полированных монет, а глаза были как два чёрных янтаря. Карп открыл рот — и оттуда выплыл пузырь. Внутри него застыла крошечная, но совершенно отчётливая сцена: семилетний Вальтер задувает свечи на торте в форме паровозика.
— Это… моё воспоминание, — тихо сказал Вальтер.
— Не только, — возразил Смотритель. — Это бусинка. Их много.
Мальчик снова ткнул пальцем — трещин стало больше. В каждой плыли свои карпы, и из каждого рта выплывали пузыри‑сцены: первая любовь, запах старой книги, боль от ушиба коленки, вкус глинтвейна… Вся жизнь, разобранная на яркие, не связанные между собой пузырики-бусинки.
— Зачем вы мне это показываете? — спросил Фальке, и ему стало как-то странно тоскливо.
— Потому что сегодня ночь, когда всё можно собрать заново, — сказал мальчик. В его голосе вдруг прозвучали ноты, не принадлежащие ребёнку — мудрые и древние, как шелест страниц в заброшенной библиотеке. — Люди загадывают желания на Новый год, но не понимают, что желание — это клей. Можно собрать всё, что было, в новую мозаику. В картину историю жизни. Болезненную — или смешную. Тяжёлую — или лёгкую, как снежинка. Хотите?
Вальтер посмотрел на хаос светящихся воспоминаний. Он видел и боль, и радость, и глупые ошибки, и маленькие победы. Раньше они были скреплены в линейную историю, в его судьбу, хоть некоторые из бусин и выпадали или выделялись. Теперь же они висели отдельно — как украшения на ёлке.
— Я не знаю, как, — честно признался он.
— А это и не нужно знать, — Смотритель улыбнулся, и его улыбка была как первый луч солнца на инее окна в морозное утро. — Нужно просто захотеть. И выдохнуть.
Вальтер закрыл глаза. Он не стал желать "счастья" — это показалось ему слишком абстрактным. Не стал Фальке желать и "успеха" — это было бы слишком громко и безлико. Он просто захотел… цельности. Чтобы все эти осколки сложились не в идеальную картинку иллюзий, а в тёплый, живой узор, в котором есть место всему, и тёмному, и светлому. Он захотел Историю. Свою Историю.
И выдохнул.
Трещины на воздухе со звоном сомкнулись. Карпы дружно махнули хвостами и растворились в синеве. А с губ Фальке сорвался один‑единственный, огромный пузырь. Внутри него сам Вальтер — сегодняшний, в своём потёртом халате, сидел в кресле у камина с трубкой в руке и смотрел на огонь. Лицо его было спокойным, немного усталым, но не печальным. Таким, каким бывает лицо у того, кто нашёл нужную книгу на плотно заставленной полке и предвкушает интересное чтение.
— Хорошая сборка, — одобрительно кивнул Смотритель. — Прочная. Теперь она будет греться у вас внутри, как печёное яблоко, наполняя жизнь своим ароматом и вкусом. Пора просыпаться. Уже почти утро.
— А что будет с этим городом? — спросил Вальтер, чувствуя, как края сна начинают таять и светлеть.
— Он никуда не денется. Он всегда здесь. Просто в другие ночи до него… труднее добраться.
Вальтер открыл глаза в своей тёмной спальне. За окном били куранты старой городской Часовой башни, рассыпая звонкие брызги в морозный воздух. Он повернулся на бок и сунув руку под подушку что-то там нащупал. Это была маленькая виноградная косточка, из которой проклюнулся тонкий, почти невесомый серебристый росток.
Фальке улыбнулся, положил косточку в коробочку из‑под часов, потянулся и снова закрыл глаза. Сон, который пришёл теперь, был глубоким, как чёрный бархат. И он был совершенно обычным. А это, как знал любой сновидец, и есть самое большое волшебство.
Больше информации про автора на сайте
Канал автора в Telegram