Вторая мировая война свела вместе государств с противоположными идеологиями – демократические США и Великобританию и коммунистический СССР. Их союз возник не от взаимной симпатии, а из жестокой необходимости выживания перед лицом общего врага. «Если Гитлер вторгнется в ад, я произнесу панегирик в честь дьявола», – полушутя заметил Уинстон Черчилль в 1941 году, оправдывая союз с Сталиным. Общая цель – разгром нацистской Германии – временно отодвинула идеологические разногласия на второй план. Эта вынужденная Антигитлеровская коалиция добилась колоссальных успехов на поле боя, но в её недрах с самого начала тлели искры недоверия.
В тяжелейшие годы войны страны «Большой тройки» научились сотрудничать. Американская программа ленд-лиза снабжала Советский Союз техникой, продовольствием и сырьём для борьбы с гитлеровцами. Британцы и американцы открыли второй фронт высадкой в Нормандии летом 1944 года, о чём Сталин долго просил союзников (он подозревал, что Запад медлит нарочно, позволяя СССР и Германии обескровить друг друга). Несмотря на совместные победы, взаимное недоверие не исчезало. В 1943 году произошёл дипломатический разрыв между СССР и польским эмигрантским правительством в Лондоне из-за Катынской трагедии – немецкие войска обнаружили массовые захоронения польских офицеров, расстрелянных НКВД, и Москва отрицала свою вину. Позже, в августе 1944 года, во время Варшавского восстания, союзники пережили ещё один кризис доверия: Черчилль и Рузвельт умоляли Сталина поддержать польских повстанцев или хотя бы разрешить западным союзникам сбрасывать им помощь. Однако Кремль медлил – Красная армия остановилась под Варшавой, позволяя немцам подавить восстание в крови. Это вызвало негодование в Лондоне и Вашингтоне и усилило подозрения, что Сталин сознательно не спас «неудобных» польских союзников, чтобы расчистить путь прокоммунистическим силам в Польше.
Тем не менее, до победы над гитлеризмом все три державы сохраняли видимость единства. Регулярные встречи лидеров – от первой конференции «Большой тройки» в Тегеране (1943) до ключевых саммитов 1945 года – позволяли согласовывать военные планы и обсуждать основы послевоенного устройства мира. Но уже тогда за закрытыми дверями шли споры о будущем Европы. На Московской встрече в октябре 1944-го Черчилль и Сталин даже набросали на листке бумаги «процентное соглашение» о разделении влияния на Балканах: например, Румыния отходила в советскую сферу, а Греция – в британскую, практически по договорённости «процентов влияния». Хотя США формально не участвовали в этой кулуарной сделке, факт её существования говорил о взаимном прагматизме и недоверии: союзники уже присматривались к послевоенной геополитической партии.
В последние месяцы войны союзническое сотрудничество достигло апогея – и одновременно обозначились первые трещины. Весной 1945 года, когда исход боя был предрешён, каждый из союзников начал думать о своих интересах в новом мире. Вопрос стоял ребром: удастся ли после победы сохранить ту редкую дружбу, скованную общим врагом, или же союз распадётся, обнажив глубинные противоречия? История показала второй сценарий. Едва утих грохот орудий, вчерашние партнёры по оружию обернулись конкурентами в борьбе за послевоенное влияние. Первые же послевоенные конференции – в Ялте и Потсдаме – стали и триумфом совместной дипломатии, и прелюдией к будущей холодной войне.
Ялтинская конференция: раздел мира у Ливадийского дворца
Февраль 1945 года. До капитуляции нацистской Германии остаются считанные месяцы, Красная армия уже вступила на территорию самой Германии, а англо-американские войска освободили Францию и рвутся к Рейну. В Крыму, на черноморском берегу, собрались трое – Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль – чтобы решать судьбы послевоенного мира. Ялтинская (Крымская) конференция 4–11 февраля 1945 года стала последней встречей лидеров союзников во время войны и во многом определила облик Европы на десятилетия вперёд.
Участники конференции расположились в старинных дворцах: советская делегация – в Юсуповском, американская – в Ливадийском, британская – в Воронцовском. За восемь дней Ялты «Большая тройка» провела восемь заседаний, обсуждая широкий круг вопросов – от новых границ государств до механизма поддержания мира. Война ещё шла, но союзники уже понимали: нужно договариваться о правилах послевоенной игры, пока их единство не распалось с исчезновением общего врага.
Польский вопрос стал самым острым на Ялтинской встрече. Судьба Польши символизировала столкновение интересов Запада и СССР. Ещё до войны СССР и Германия разделили между собой польские земли (пакт 1939 года), и теперь Сталин намеревался оставить за собой восточную часть довоенной Польши. Западные союзники, особенно Черчилль, чувствовали моральный долг перед польским народом (Британия ведь вступила в войну в 1939-м ради защиты Польши) и симпатизировали польскому правительству в изгнании, базировавшемуся в Лондоне. Однако реальность была такова, что к началу 1945-го всю Польшу контролировала Красная армия, и в Варшаве уже действовало просоветское Временное правительство. В Лондоне же пребывали лидеры польской эмиграции, категорически не признававшие советских границ по линии Керзона (то есть потери восточных территорий Польши в пользу СССР). Сталин ясно дал понять Рузвельту и Черчиллю, что с «лондонскими поляками» он дела иметь не будет. В Ялте он сумел добиться согласия союзников на свою формулу: в Польше создаётся Временное правительство национального единства на базе существующего просоветского режима, с включением в него лишь некоторых деятелей из эмиграции. Проще говоря, ядром нового правительства должна стать советская ставленница – Люблинский комитет (временное правительство Польши), а эмигрантам отведена лишь символическая роль. Это решение фактически означало, что власть в послевоенной Польше перейдёт к прокоммунистическим силам, а влияние лондонского правительства сойдёт на нет. Одновременно были очерчены новые границы Польши: восточная граница – по линиии Керзона (с небольшими отступлениями в пользу поляков 5–8 км), взамен на востоке Польша должна была получить значительные приращения на западе и севере – за счёт немецких земель. Конкретно детали западной границы оставили на потом, но принцип был ясен: Польша перемещается на запад. Эта перераспределённая Польша становилась, по замыслу Сталина, буферным дружеским государством у границ СССР.
Помимо Польши, послевоенная судьба Германии была в центре внимания Ялты. Лидеры «тройки» заранее договорились, что Германия должна капитулировать безоговорочно и быть оккупирована союзниками. В Крыму стороны подтвердили намерение разделить поверженный рейх на зоны оккупации между СССР, США, Британией (и добавили ещё Францию в качестве четвёртого участника оккупации). Хотя конкретные линии раздела Германии были во многом согласованы ещё ранее в 1944 году, ялтинские решения придали им политический вес. Союзники провозгласили общей целью превращение Германии в демилитаризованное, демократическое и миролюбивое государство. В специальном коммюнике Ялты было изложено, что надлежит уничтожить немецкий милитаризм и нацизм, разоружить и распустить все немецкие войска, ликвидировать Генеральный штаб, нацистскую партию, нацистские законы, привлечь военных преступников к суду – одним словом, исключить саму возможность новой агрессии со стороны Германии. Одновременно оговаривалось, что после очищения от нацизма немецкий народ сможет в будущем вернуть себе достойное место среди наций мира. Таким образом, в Ялте заложили основы политики «четырёх Д» в отношении Германии: демилитаризация, денацификация, демократизация, декартелизация (разукрупнение монополий). Под эти цели планировалось создать Союзный контрольный механизм – администрацию в Германии под управлением четырёх держав-победительниц.
Вопрос о репарациях – возмещении ущерба, нанесённого Германией – тоже обсуждался в Ливадийском дворце. СССР понёс колоссальные потери в войне и настаивал на максимальных компенсациях. По инициативе советской стороны приняли ориентир: общая сумма репараций в $20 млрд, из которых 50% достаются СССР. Однако точные механизмы взыскания решили проработать специальной комиссией в Москве. Здесь между союзниками наметился скрытый конфликт интересов: Сталин хотел получить промышленные ресурсы Германии для восстановления СССР, в то время как США и Британия опасались чрезмерного ослабления Германии и усиления СССР. В Ялте эти противоречия временно сгладили формулой о репарациях «в натуре», то есть оборудованием, товарами и т.п., но без окончательных цифр.
Отдельно на Ялте решали задачу предотвращения новых мировых конфликтов. По инициативе Рузвельта и при поддержке Сталина с Черчиллем было принято решение созвать весной 1945 года конференцию по учреждению новой глобальной организации – Организации Объединённых Наций. 25 апреля 1945 года в Сан-Франциско должна была открыться учредительная конференция ООН. В Ялте союзники уладили последние разногласия по уставу ООН, в том числе принципиальный вопрос о праве вето великих держав в Совете Безопасности. Таким образом, прямо посреди войны зарождался механизм коллективной безопасности – детище прежде всего Рузвельта, верившего, что в ООН бывшие союзники продолжат сотрудничество ради мира.
Наконец, на Ялтинской конференции были достигнуты исторические договорённости по Дальнему Востоку. Рузвельт, стремясь скорее завершить войну с Японией и сберечь жизни американских солдат, добивался вступления СССР в войну против Японии. Сталин согласился, но не бесплатно: было заключено секретное Крымское соглашение по вопросам Дальнего Востока. Согласно ему, СССР обещал начать боевые действия против Японии не позднее чем через 2–3 месяца после победы над Германией. В обмен Союзу гарантировались крупные стратегические приобретения: восстановление юрисдикции СССР над южным Сахалином и передачу Курильских островов (то, что Россия потеряла после Русско-японской войны 1905 года); аренда порта Порт-Артур (Люйшунь) как военно-морской базы СССР и международный статус порта Дайрен (Дальний); право совместной эксплуатации с Китаем железных дорог в Маньчжурии; а также сохранение независимости Монгольской Народной Республики (внешней Монголии). Эти условия фактически узаконивали советское влияние в Северо-Восточной Азии после победы. Для союзников это была цена за ускорение конца войны на Тихом океане.
Ялтинская конференция завершилась подписанием ряда соглашений и Декларации об освобождённой Европе. В этой декларации три державы провозгласили принцип совместных действий в оказании помощи освобождённым народам Европы: обещали содействовать созданию демократических институтов в бывших оккупированных странах, проводить там свободные выборы и восстанавливать экономику. На бумаге декларировалось благородное единство целей – свобода и демократия для всей Европы. Однако эта формулировка скрывала разный смысл для Запада и СССР. Черчилль и Рузвельт воспринимали декларацию как обязательство Москвы предоставить реальную политическую свободу странам Восточной Европы. Для Сталина же слова о «демократии» значили не многим больше пропагандистской риторики – он рассчитывал, что правительства «народной демократии» будут лояльны СССР. Вскоре именно вокруг того, как выполнять ялтинские обещания о «свободных выборах», разгорятся горячие споры.
В целом Ялта продемонстрировала удивительную способность союзников к компромиссу. Несмотря на серьёзные разногласия по ряду вопросов, лидеры «Большой тройки» сумели достичь взаимоприемлемых решений, соответствовавших общим интересам коалиции. Рузвельт уехал с конференции уверенный, что ему удалось найти общий язык со Сталиным. Черчилль тоже публично приветствовал достигнутые договорённости. Сталин, достигнув большинства своих целей, выглядел удовлетворённым. Однако семена будущего конфликта были посеяны именно тогда. Одни и те же формулировки соглашений стороны понимали по-разному. Например, Сталин, соглашаясь на «расширение» польского правительства, не собирался отдавать контроль над Польшей из своих рук – что последующие события и подтвердили. Тем не менее в феврале 1945 мир ещё верил в дух Ялты – дух сотрудничества великих держав. В заявлении по окончании конференции лидеры пообещали сохранить и укреплять союз в наступающем мирном периоде. Никто из них тогда открыто не говорил, что вынужденное братство скоро сменится соперничеством.
Потсдам: последний союзнический саммит и первые раскаты грозы
Летом 1945 года «Большая тройка» встретилась вновь – в последний раз. На этот раз – в пригороде Берлина, в Потсдаме, и уже не как союзники по воюющей коалиции (Германия капитулировала 8 мая 1945-го), а как победители, которым предстояло закрепить новый миропорядок. Потсдамская конференция (17 июля – 2 августа 1945 года) стала завершающим аккордом сотрудничества СССР, США и Великобритании в войне и одновременно преддверием новых противоречий. Сама обстановка напоминала: встреча проходила на поверженной вражеской земле, в уцелевшем дворце Цецилиенхоф среди руин Берлина. Перед лидерами стояла задача – решить насущные вопросы послевоенного устройства Европы и мира, прежде всего судьбу Германии, и при этом удержать коалицию от распада до заключения мирных договоров.
Состав участников заметно изменился. Американского президента Рузвельта не стало в апреле 1945 года – США теперь представлял Гарри Трумэн, малоизвестный ранее в международных кругах вице-президент, внезапно оказавшийся во главе супердержавы. Британию первые дни представлял всё тот же Черчилль, однако в разгар конференции пришла новость о поражении его партии на выборах – 28 июля Черчилль покинул Потсдам, уступив место новому премьеру Клементу Эттли. Из «великих троих» неизменным остался лишь Сталин, чей авторитет как в СССР, так и на международной арене достиг пика. Эта смена караула на стороне западных союзников не могла не сказаться на тоне переговоров. Трумэн не обладал ни личными отношениями со Сталиным, ни опытом больших сделок, которыми владел Рузвельт, зато отличался более жёстким взглядом на советского лидера. Как отмечают историки, многие в Вашингтоне считали, что Рузвельт в Ялте был слишком мягким и «наивным» в вере в послевоенную кооперацию Сталина. Трумэн склонялся к тому же мнению – отчасти желая показать решительность, отчасти из-за давней неприязни к коммунистам. Черчилль же, хотя и присутствовал лишь наполовину конференции, к тому времени тоже утратил иллюзии относительно Кремля. Всё это предвещало более твёрдую линию Запада в Потсдаме по сравнению с «духом Ялты».
Главный вопрос Потсдама – Германия. Союзникам предстояло закрепить договорённости об оккупации страны и определить её будущее устройство. На конференции быстро утвердили создание Союзного контрольного совета – органы, через который главнокомандующие четырёх держав будут совместно управлять Германией. Подтвердили раздел Германии на четыре оккупационные зоны – советскую, американскую, британскую и французскую – а также особый статус для Берлина, который, хотя и находился глубоко в советской зоне, делился между всеми четырьмя державами. Потсдамское соглашение повторило решимость провести полную демилитаризацию, денацификацию, демократизацию и декартелизацию Германии. Конкретные меры были развиты еще подробнее: роспуск всех вооружённых сил, ликвидация СС, гестапо и других репрессивных органов, уничтожение или контроль над всей военной промышленностью, суд над главными нацистскими преступниками (было решено создать Международный военный трибунал – так родилась идея Нюрнбергского процесса). Экономически державы-победители договорились рассматривать Германию как единый хозяйственный организм – с общими принципами регулирования промышленности, сельского хозяйства, финансов в масштабах всей страны. Тем не менее, за декларацией единства скрывались разные подходы: СССР, страшно пострадавший от войны, опасался восстановления немецкой мощи и настаивал на жёстком контроле, а США и Британия вскоре после Потсдама начнут думать о восстановлении Германии как барьера против коммунизма. Уже в Потсдаме эти разногласия дали о себе знать, когда Сталин предложил поставить под четырёхсторонний контроль стратегически важный Рурский индустриальный регион – а Трумэн и британцы категорически отказались, фактически торпедируя идею единого управления ключевой частью германской экономики.
Остро стояла тема репараций с Германии. В Ялте стороны обошли её общими словами, теперь же нужно было решить практично: кто и сколько возьмёт. Советский Союз, чья территория лежала в руинах, рассчитывал получить значительную долю. Но США к тому моменту пересмотрели подход – они опасались, что чрезмерные изъятия обременят немецкую экономику и сделают Западную Германию неспособной к восстановлению, а заодно усилят СССР за счёт немецких ресурсов. Американцы предложили принцип: каждая держава берёт репарации из своей зоны оккупации, без фиксированных сумм, а Восточная Пруссия, Кёнигсберг и прочие аннексированные СССР территории вообще выводятся из понятия репараций. После трудных дискуссий родился компромисс: СССР удовлетворяет свои репарационные претензии преимущественно за счёт восточной зоны Германии, но ему дополнительно передаются 25% излишков промышленного оборудования из западных зон (15% за поставки продовольствия и сырья взамен, и 10% бесплатно). США и Британия, со своей стороны, отказались от притязаний на германские активы в Восточной Европе, а СССР – от претензий на золото и активы Германии на Западе. Кроме того, было решено разделить между союзниками немецкий морской и торговый флот поровну, при этом большинство немецких подлодок уничтожить. Это решение, кстати, откладывалось до окончания войны с Японией – пока японская угроза оставалась, корабли решили временно не трогать.
Польша и границы в Европе вновь потребовали внимания великих держав. К моменту Потсдама союзники уже признали созданное в Варшаве Временное правительство национального единства (фактически контролируемое коммунистами) и разорвали отношения с польским правительством в изгнании, объявив, что его «больше не существует». Этот шаг, хоть и узаконил советскую политическую победу в Польше, вызвал у западной общественности горькое чувство: по сути, Польша, ради свободы которой Британия вступила в войну, теперь оставалась в сфере СССР. Чтобы смягчить это, Черчилль и Трумэн настаивали на проведении в Польше как можно скорее свободных выборов и на допуске независимой прессы. Сталин парировал, что Польша уже «искупила своей кровью» любые долги перед Западом, и торопиться с выборами не стоит. В итоговом решении записали общее пожелание провести выборы, но без конкретных механизмов – фактически отдав этот вопрос на откуп самим полякам и присутствующей в стране Красной армии.
Зато определились с новой западной границей Польши. Сталин твёрдо настаивал: раз Польша теряет восточные области, она должна щедро получить немецкие земли на западе. Предложение СССР – граница по линии Одер – Нейсе – в конце концов было принято после жарких споров. Черчилль поначалу возражал, называя это чрезмерной компенсацией, но после бесед с представителями польского правительства Трумэн и Черчилль уступили, увязав согласие с этой границей с другими вопросами (репарациями и допуском нейтральных стран в ООН). В Потсдамском коммюнике зафиксировали, что Польша получает территорию «вплоть до линии, идущей от Штеттина на Балтике по Одеру и Западной Нейсе», включая бывший вольный город Данциг (Гданьск). Это означало, что огромные области Восточной Пруссии, Силезии, Померании переходили под польскую юрисдикцию, а Кёнигсберг с окрестностями – под советскую (с перспективой включения в состав РСФСР, что и произошло чуть позже, образовав Калининградскую область). Решение о передаче Кёнигсберга СССР ещё подтвердили особо – ссылаясь на согласие, данное Рузвельтом и Черчиллем Сталину в Тегеране. Потсдам также санкционировал массовую депортацию немецкого населения из этих присоединённых к Польше и СССР территорий – миллионы немцев должны были покинуть свои дома и уехать в оккупированную союзниками Германию. Трагичный, но по тем временам «стабилизирующий» шаг: предполагалось, что однородность населения предотвратит будущие территориальные споры.
Помимо германо-польских дел, на Потсдаме всплыли разногласия по Восточной Европе. Американцы предъявили советской стороне меморандум о несоблюдении Ялтинской декларации в Румынии, Болгарии, Венгрии – там к власти пришли просоветские правительства без участия «всех демократических групп». Вашингтон требовал их реорганизации и проведения свободных выборов. Советская делегация, в лице самого Сталина, обвиняла Запад в двойных стандартах – мол, почему в Италии (сфере влияния Британии и США) союзники сами поддерживают существующий режим и хотят прекратить условия капитуляции, а от союзных СССР стран требуют перемен. Спор был острым: фактически речь шла о том, будет ли Восточная Европа следовать указаниям Кремля или США смогут там что-то изменить. В итоге по этим странам (Румынии, Болгарии и др.) окончательных решений на конференции не приняли, отложив вопрос мирных договоров новым образованным органом – Советом министров иностранных дел (СМИД). СМИД, куда вошли представители СССР, США, Британии, Франции и Китая, должен был подготовить проекты мирных договоров с бывшими союзниками Германии и впоследствии – с самой Германией. Фактически великие державы признали, что не могут сразу договориться по всем фронтам и им нужен постоянный механизм дипломатических переговоров.
Отдельно в Потсдаме трое лидеров обратили взоры на Дальний Восток. По настоянию Трумэна и Черчилля, заинтересованных скорее завершить войну с Японией без чрезмерного усиления СССР в Азии, 26 июля была опубликована Потсдамская декларация США, Великобритании и Китая с ультиматумом Японии о немедленной безоговорочной капитуляции. Сталин не присоединился к этой декларации сразу (СССР тогда ещё сохранял нейтралитет с Японией), но подтвердил союзникам устно, что через три месяца после победы над Германией вступит в войну с японцами. Слова сдержал: 8 августа 1945, ровно через три месяца после капитуляции Берлина, СССР объявил войну Токио. Но это случилось уже после Потсдама. А на самой конференции в кулуарах разыгралась сцена, предвещающая новую эпоху: американцы сообщили союзникам о создании чудовищно мощного оружия. 16 июля в пустыне Аламогордо успешно взорвалась первая атомная бомба – и президент Трумэн, узнав об этом прямо в Потсдаме, решил приоткрыть секрет Сталину. 24 июля, во время одной из бесед, Трумэн небрежно упомянул о наличии у США «нового необычайной силы оружия». Черчилль вспоминал, что американский лидер нарочно говорил загадками, подразумевая атомную бомбу, – он хотел произвести впечатление на советов. Британский премьер пришёл в восторг: в его глазах атомная монополия временно давала Западу козырь в будущих переговорах. Однако реакция Сталина оказалась неожиданно спокойной: советский вождь лишь кивнул и пожелал американцам успешно использовать новую бомбу против Японии. Трумэн даже разочаровался – как он думал, Сталин просто не понял намёка. На самом деле Сталин был далеко не в неведении: благодаря разведке он уже знал о Манхэттенском проекте, и детальное описание американской бомбы лежало на его столе за дни до её первого испытания. Тем не менее, эта сцена знаменовала начало ядерной эпохи – и тонкое психологическое напряжение: союзники ещё плечом к плечу завершали войну, но в их отношениях уже проскальзывала угроза.
Итоги Потсдама были торжественно объявлены 2 августа 1945 года. Были подписаны протоколы и коммюнике, к которым затем пригласили присоединиться Францию и другие страны. На поверхности – полное единодушие победителей: подтверждены принципы мира и безопасности, декларировано уважение суверенитета, недопущение возрождения агрессии. Конференция продемонстрировала, что сотрудничество держав ещё возможно, несмотря на идеологические различия. Потсдам даже охарактеризовали как «убедительный пример» такого сотрудничества во имя победы и будущего мира. Однако опытный взгляд улавливал иную подоплёку. «Потсдамская конференция признала новое соотношение сил в мире и одновременно обозначила противоречия между союзниками, которые вскоре вылились в холодную войну» – писал позже один из советских историков. Действительно, за фасадом общих коммунике прятались острые споры. В кабинете Сталина в Кремле уже лежали разведсводки о тайных телеграммах западных дипломатов: те писали, что СССР «не выполняет дух Ялты» в Восточной Европе. А в Вашингтоне некоторые советники президента шептали о новом враге, который приходит на смену поверженному рейху.
И всё же в августе 1945 года холодная война ещё не началась открыто. Сталин, Трумэн и Эттли разъехались, заверяя друг друга в дружбе и сотрудничестве. Потсдам подвёл черту под шестилетней мировой бойней и стал рубежом между войной и миром. Союзники сумели – как отмечают историки – временно сгладить назревавшие разногласия и не допустить открытого разрыва. Но это было лишь отсрочкой. Общий враг исчез, и союз стремительно терял смысл. Решения Ялты и Потсдама вскорости подверглись серьёзным испытаниям. Там, где в коммюнике стояли дипломатические запятые, в реальности возникли знаки вопроса.
Личности за шахматной доской истории: Черчилль, Рузвельт, Сталин, Трумэн
История – это не только договоры и декларации, но и люди, принявшие те или иные решения. На исход войны и начало холодной войны огромный отпечаток наложили личности лидеров «Большой тройки» и их преемников. У них были свои характеры, мотивы и видение мира – порой совпадающие, порой диаметрально противоположные.
Уинстон Черчилль: лев старой империи
Британский премьер-министр сэр Уинстон Черчилль олицетворял стойкость и консерватизм Британской империи. Пламенный оратор, тонкий стратег и убеждённый антикоммунист, он с первых дней союза с СССР оставался настороже. Именно он придумал едкий афоризм про союз с дьяволом против Гитлера, признавая всю противоестественность дружбы Лондона и Москвы. Черчилль вступил в альянс, трезво понимая: кроме как вместе, Гитлера не одолеть. Но в глубине души он никогда не доверял Сталину. Британский лидер видел в советском коммунизме смертельную угрозу традиционному миру Европы не меньше, чем в нацизме. Недаром ещё в 1919 году Черчилль участвовал в интервенции против большевиков, а в 30-е годы предостерегал от заигрываний с Гитлером и Сталиным одновременно.
Во время войны Черчилль, однако, удерживал баланс. Он шёл на уступки союзнику-«медведю», когда это диктовала военная необходимость. Например, закрывал глаза на советские действия в Восточной Польше или в Прибалтике, хотя британская общественность была шокирована пактом Молотова–Риббентропа и последующими советскими аннексиями. Более того, Черчилль лично заключил со Сталиным тайное «процентное соглашение» в Москве (октябрь 1944), цинично разделив Балканы на сферы влияния – такой уж ценой он надеялся оградить ключевые интересы Британии (прежде всего Грецию) от коммунизма. Этот поступок, по словам самого Черчилля, заставил его краснеть: «грязный документ», как он позже называл тот листок с процентами. Но прагматизм взял верх над идеалами.
К концу войны Черчилль всё яснее понимал: Сталин играет свою игру. После Ялты он писал коллегам по кабинету, что нужно быть начеку – мол, русские уважают только силу. Он даже поручил военным разработать на случай конфликта с СССР план операции «Немыслимое» – наступления союзников против вчерашнего союзника, с целью «заставить Россию повиноваться воле США и Британской империи». План остался на бумаге, но факт его появления (в мае 1945) отражал умонастроение премьера. Черчилль тяжело переживал, как Советский Союз устанавливает контроль над Восточной Европой. По свидетельству современников, весной 1945-го он уже говорил о «железном занавесе», опускающемся над освобождёнными странами – задолго до того, как произнёс эту фразу публично.
Однако в Потсдаме позиции Черчилля были слабы. Великобритания вышла из войны истощённой, зависела от американской помощи. А в разгар конференции британский народ отстранил своего «льва» от власти, проголосовав за лейбористов. Черчилль покинул пост премьера, но не ушёл из истории. Уже через несколько месяцев он превратится в главного глашатая нового противостояния – холодной войны. Его решимость назвать вещи своими именами сыграла ключевую роль: Черчилль первым громко объявил о советской угрозе и потребовал дать ей отпор.
Франклин Рузвельт: архитектор надежды
Президент США Франклин Делано Рузвельт был другой натурой. Патриций из Нью-Йорка, демократ-реформатор, он смотрел на Сталина менее подозрительно, чем Черчилль. Рузвельт верил в свой дар убеждения и в возможность «приручить» советского лидера личным обаянием и дипломатией. Его целью было создать после войны такую систему безопасности, в которой СССР будет партнером, а не противником. Недаром именно Рузвельт стал главным идеологом ООН и концепции «четырёх мировых полицейских» – США, Британии, СССР и Китая – совместно охраняющих мир. Он рассчитывал, что общие интересы превозмогут идеологические разногласия.
Рузвельт вёл сложную игру. С одной стороны, он не питал иллюзий насчёт сталинского режима – знал о репрессиях, о тоталитарной природе СССР. Но, с другой стороны, президент США понимал геополитику: после ужасов войны Америка устала от крови, и лучше иметь Сталина союзником, чем снова противником. Он шёл на компромиссы с СССР – порой задевая чувства союзников поменьше (особенно Польши). К примеру, на Ялтинской конференции именно Рузвельт в значительной мере согласился с советскими требованиями по польской границе и правительству, хотя в США потом многие его за это критиковали. Но у президента были причины: ему позарез нужна была помощь СССР в войне с Японией, а также участие Сталина в проекте ООН. Ради этих целей Рузвельт был готов не обострять по Восточной Европе.
Личное отношение Рузвельта к Сталину было почти сердечным. Он называл его в переписке шутливо «Дядя Джо» – и даже на Ялте за завтраком рассказал Сталину об этом прозвище, желая показать доверие. Реакция была прохладной: Сталин напрягся и спросил переводчика, когда можно покинуть стол. Но Рузвельт был искренен в стремлении установить личный контакт. Он несколько раз за годы войны писал советскому лидеру прямо, минуя дипломатов, предлагая «продолжать дружбу после победы». Есть сведения, что Рузвельт надеялся приехать после войны в СССР с частным визитом – покататься по советской реке на корабле вместе со Сталиным и обсудить будущее. Увы, судьба распорядилась иначе: тяжело больной Рузвельт скончался через неполных два месяца после Ялты, 12 апреля 1945 года, не дожив до окончания войны.
Его смерть стала поворотным моментом. Как потом сетовал Сталин, «этот человек умер в самый неподходящий момент». Действительно, с уходом Рузвельта ушла и надежда (если она вообще была) на мягкий переход от союзничества к мирному сосуществованию. Рузвельт успел заложить фундамент послевоенного мира – ООН, принципы сотрудничества. Но он не успел увидеть, как эти планы рухнули. Многие историки спорят: был ли Рузвельт слишком доверчив к Сталину? Или он просто исходил из реалий, пытаясь выиграть время для США? Как бы то ни было, его преемник быстро пошёл другим курсом.
Иосиф Сталин: красный император
Советский лидер Иосиф Виссарионович Сталин вышел из войны величайшим триумфатором. Его страна понесла ужасающие жертвы, но именно Красная армия водрузила знамя над Рейхстагом. Сталин обладал теперь непререкаемым авторитетом у себя дома и огромным влиянием за рубежом. Он смотрел на мир сквозь призму безопасности государства и идеологии. Главный урок, который Сталин вынес из истории: Россия (СССР) дважды за полвека подверглась нашествию из Западной Европы – в 1914 и 1941 годах. Чтобы такое не повторилось, нужно создать вокруг СССР буфер из лояльных режимов. Коммунистическая идеология лишь укрепляла этот вывод, оправдывая экспансию влияния: мол, установление «народной демократии» в соседних странах и верность Москве – залог мира и правоты коммунизма.
Сталин руководствовался смесью мотивов. Во-первых, стратегическая безопасность: он не доверял капиталистическим державам и считал, что рано или поздно конфликт с ними возможен. Поэтому он желал контроль над Восточной Европой как щитом. Как отметил исследователь Ховард Хенсел, советское руководство хотело гарантировать, что Восточная Европа больше никогда не будет плацдармом для нападения на СССР, для чего стремилось установить там просоветские правительства и создать оборонительный пояс. Во-вторых, имперское мышление: Сталин, хотя и коммунист, мыслил категориями сфер влияния не менее, чем цари. Он жаждал вернуть территории, утраченные Российской империей (Прибалтика, Восточная Польша, Бессарабия – всё это СССР присоединил в 1939–40 гг. и отстоял на дипломатическом фронте в 1945-м). Потсдам закрепил за СССР Кёнигсберг, Ялта – южный Сахалин и Курилы. В-третьих, идеология и престиж: победа дала Сталину возможность распространить социалистическую систему. Контроль над Восточной Европой служил доказательством «правоты коммунизма» и плацдармом для возможного дальнейшего продвижения влияния СССР на Балканы, Ближний Восток и куда получится. Хотя в 1945-м Сталин осторожно придерживался договорённостей с союзниками и избегал прямой конфронтации, он одновременно твёрдо лепил на занятых территориях режимы по своему образцу.
Личность Сталина на конференциях произвела на Черчилля и Рузвельта сильное впечатление. Он был жёстким, немногословным, цепким переговорщиком, умевшим сказать «нет» с каменным лицом. Черчилль называл его «невозмутимо беспощадным» и «каменным человеком». Тем не менее Сталин умел быть любезным, шутить тосты за здоровье короля и президента. Но за столом переговоров он стоял на своих интересах намертво. Если уступал, то лишь тактически. Например, он согласился на Францию как четвёртую державу-победительницу (хотя поначалу противился, называя де Голля нелегитимным). Или поддержал приглашение Китая в Совет Безопасности ООН – в расчёте, что Китай вскоре тоже станет коммунистическим. Сталин был хитёр: он подписывал декларации о демократии, зная, что реальность можно трактовать по-своему.
После войны в поведении Сталина сначала не было резких жестов. Он вывел войска из Норвегии, освободил Данию, репатриировал войска из Чехословакии – соблюдал букву договоров. Даже из северного Ирана, куда советские войска вошли по договорённости в войну, Сталин в 1946 году согласился уйти (после нажима ООН), хотя сперва пытался поддержать там пробольшевистские автономии. То есть, открыто он не провоцировал конфликт с Западом сразу. Однако параллельно Сталин методично устранял оппозицию в восточноевропейских странах – в Польше, Румынии, Болгарии, Венгрии коммунисты под эгидой Москвы к концу 1940-х монополизируют власть, зачастую с применением силы и фальсификаций выборов. Сталин ни на йоту не собирался выполнять «демократическую» часть ялтинских обещаний, если она шла вразрез с контролем Москвы.
Важно понимать и психологию вождя: Сталин славился подозрительностью. Он искренне не доверял западным «союзникам», полагая, что те способны на враждебные действия против СССР. Когда в мае 1945 года Черчилль задержал демобилизацию британских войск и хранил боеспособную армию в Европе, Сталин увидел в этом скрытую угрозу. Его разведка докладывала о ядерном проекте США – и Сталин форсировал создание собственной бомбы (он отдаст приказ ускорить проект, опираясь на разведданные, и в 1949 году СССР взорвёт свою атомную бомбу, завершив американскую монополию). Все шаги Сталина в первые послевоенные годы – это шаги человека, готовящегося к новой борьбе. Он не искал прямого военного столкновения, но и не верил, что мир с капитализмом долгосрочен. В феврале 1946 года Сталин произнес программную речь, где заявил, что мир разделён на два лагеря и войн не избежать, пока существует империализм. По сути, он возвращался к ленинской риторике и давал понять: союз кончился.
Гарри Трумэн: решительность вместо сомнений
Персона Гарри С. Трумэна, ставшего президентом США внезапно в апреле 1945 года, заслуживает особого внимания. Этот человек, бывший фермер и артиллерист Первой мировой, оказался перед колоссальной ответственностью – и справился с ней по-своему. Трумэн не имел блестящего образования и аристократического лоска Рузвельта, не знал Сталина лично и даже был плохо осведомлён о нюансах большой политики (Рузвельт не посвящал его, к примеру, в секрет атомного проекта). Зато Трумэн обладал прямотой, твёрдым нравом и, как он сам говорил, склонностью видеть мир в чёрно-белом. И для него коммунисты были «плохими парнями».
В первые же дни своего президентства Трумэн показал зубы. 23 апреля 1945 года к нему в Белый дом прибыл советский нарком иностранных дел Молотов – обсудить вопросы нового правительства Польши. Встреча мгновенно накалилась: Трумэн обрушился на Молотова с упрёками, что СССР нарушает договорённости Ялты, не давая полякам свободу выбора власти. Он говорил резко, «односложными словами», как сам потом хвастался. Ошеломлённый Молотов пробовал возразить, мол, с ним никто ещё так не разговаривал. «Разговаривали бы по-другому, если б вы выполняли свои обещания!» – отрезал Трумэн. Советский нарком покинул Овальный кабинет в крайне дурном настроении. Эта сцена – первый прямой дипломатический конфликт США и СССР после войны – задала тон на годы вперёд. Трумэн был доволен собой, заявив, что «врезал по наглой физиономии русскому». В Вашингтоне поняли: эра уступок закончилась, начинается политика жёсткого курса.
На Потсдамской конференции Трумэн продолжил линию твёрдости. Он избегал излишней сердечности со Сталиным, держался подчеркнуто официально. Узнав об атомной бомбе, президент США словно почувствовал за спиной силу – и не скрывал этого в переговорах (хотя прямо не угрожал, но психологически вёл себя увереннее). По ряду вопросов – как репарации или совместный контроль над Руром – Трумэн твёрдо сказал «нет» советским предложениям, чего Рузвельт, возможно, стал бы избегать ради единства. В то же время Трумэн старался показать уважение к Сталину как к партнёру: например, он поддержал приём СССР в число учредителей Международного валютного фонда и Всемирного банка, хотя многие в его администрации были против, опасаясь, что советские не впишутся в мировую финансовую систему. Трумэн даже предложил Сталину экономическую помощь для восстановлению СССР (через ленд-лиз), но когда Кремль начал выдвигать встречные условия, быстро отозвал это предложение.
После Потсдама Трумэн и вовсе занял жёсткую антисоветскую позицию, особенно под влиянием событий 1946 года. Именно его именем будет названа доктрина «сдерживания коммунизма»: 12 марта 1947 года он провозгласит в Конгрессе знаменитую доктрину Трумэна, обещав помогать народам в борьбе против коммунистического давления. Но фактически ещё за год до этого, в 1946-м, Трумэн проводил на практике подобную линию. Например, в 1946 США резко потребовали от СССР вывести войска из Ирана – и Сталин уступил, не желая ссориться с американцами по второстепенному вопросу. В том же году администрация Трумэна поддержала греческое правительство в гражданской войне против прокоммунистических партизан (до поры эту роль выполняла Великобритания, но обессиленная Британия уступила эту миссию США). В Вашингтоне один за другим выходили аналитические документы, обосновывающие линию жёсткого ответа Москве. Самым известным стал длинный меморандум американского дипломата Джорджа Кеннана (т.н. «длинная телеграмма» из Москвы, февраль 1946), где аргументировалось, что СССР экспансионистски настроен и понимает только силу. Эти идеи легли на благодатную почву в окружении Трумэна.
Таким образом, Трумэн, начав как неопытный преемник великого Рузвельта, быстро превратился в архитектора американской стратегии противостояния СССР. В его мотивации было и честное неприятие диктатур (он искренне возмущался, узнав о масштабах сталинских репрессий и бесправия в Восточной Европе), и политический расчёт (надо было показать американцам, что новый президент не слабак по сравнению с харизматичным предшественником). Как бы то ни было, личность Трумэна стала во многом определяющей для старта холодной войны. Именно он санкционировал ядерные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки – продемонстрировав миру силу США и невольно подстегнув СССР догонять. Именно он решил, что нельзя идти на уступки в Турции или Иране – и заставил Кремль отступить там. Его решительность увенчалась тем, что уже через пару лет бывшие союзники превратились в лидеров двух противостоящих блоков.
Конечно, не один Трумэн определял курс – в США сильны были антисоветские настроения и Конгресс, и общественность не желали потакать Сталину. Но решающим было то, что в Белом доме сидел человек, готовый сказать советам жёсткое «нет» – и это во многом предопределило дальнейший ход истории.
Разлом после победы: первые шаги к холодной войне
Победа над державами «оси» принесла не долгожданное единение мира, а новые линии разлома. Уже в 1945–1946 годах очертания будущей холодной войны стали проявляться во всю силу. Соглашения Ялты и Потсдама, казалось, ещё действовали, но их дух испарялся. На смену кооперации приходило соперничество. Бывшие союзники начали видеть друг в друге потенциальных противников, а события развивались стремительно.
Восточная Европа стала первым полем скрытой битвы. Именно здесь усилия Сталина по созданию буфера безопасности встретились с усиливающейся настороженностью Запада. В конце 1945 – начале 1946 года советские власти активно поддерживали приход к власти коммунистов и их союзников в странах, освобождённых Красной армией. В Румынии и Болгарии советские представители добились отставки неудобных министров и фактического контроля над правительствами. В Венгрии весной 1946 компартия при содействии советской оккупационной администрации отодвинула от власти конкурентов (тактика «ползучего переворота» – исключение неугодных из коалиции). В Польше в начале 1946 шли приготовления к выборам, но оппозиционных деятелей запугивали и арестовывали (включая легендарных лидеров Армии Крайовой – некоторых из них судили в Москве по сфабрикованным обвинениям). Запад наблюдал за всем этим с нарастающим возмущением: ведь в Ялте декларировались свободные выборы и плюрализм! Американские и британские ноты в Москву с выражением «глубокой озабоченности» следовали одна за другой. В ответ Молотов и Сталин отбивались: дескать, не ваше дело, эти страны сами выбирают свой путь.
В Центральной Европе конфликт обозначился вокруг судьбы оккупированной Германии. В Потсдаме державы намеревались совместно управлять Германией как единым целым. Но на практике скоро выяснилось, что взгляды на будущее Германии – противоположные. СССР вывозил оборудование и материалы из своей зоны по праву репараций, стремясь удержать Германию слабой и подконтрольной. Западные союзники, напротив, пришли к выводу, что восстановление экономики Германии – залог стабильности Европы, и к 1946 году даже прекратили поставки репарационного оборудования из своих зон в СССР, мотивируя это тем, что Советский Союз нарушает договорённость о совместной экономической политике. Начались препирательства по вопросам управления: советские представители в Контрольном совете блокировали инициативы западных, и наоборот. К концу 1946-го раскол стал очевиден: США и Британия объединили свои зоны в так называемую Бизонию для эффективного управления – шаг к разделению Германии на Запад и Восток. Сталин увидел в этом подготовку к созданию отдельного западногерманского государства и начал ужесточать политику в своей зоне, закладывая основы ГДР. Германия из точки сотрудничества стремительно превращалась в первую линию фронта холодной войны.
Атомная монополия США тоже обострила атмосферу. После ядерных ударов по Японии (август 1945) Америка чувствовала себя неприступной крепостью. В 1946 году США предложили в ООН план – так называемый план Баруха – предусматривавший международный контроль над атомной энергией. Но суть его была такова, что США сохраняли бы преимущество (им не нужно разоружаться первыми, а СССР фактически поставили условие допустить инспекции, не имея ещё бомбы). Москва, ожидаемо, отвергла этот план как нечестный. Переговоры зашли в тупик. В итоге никаких соглашений по атомному оружию не появилось – началась гонка вооружений. Сталин бросил огромные ресурсы на создание советской бомбы, привлекая учёных и разведчиков. Оружие страшной мощи, ещё вчера бывшее секретом одного, быстро становилось фактором политики: обе стороны уже жили в предчувствии ядерного противостояния, пусть СССР и отставал на несколько лет. Американцы, зная, что пока у них монополия, держались уверенно, даже бравировали. В ноябре 1945 года в Москве на одном из приёмов высокопоставленный американский генерал Лесли Гровс (руководитель Манхэттенского проекта) обмолвился советскому военачальнику: «У нас есть бомба, и мы не постесняемся ею воспользоваться, если что». Подобные намёки только укрепляли сталинскую подозрительность. В Кремле сложилось мнение, что США могут использовать атомное преимущество для диктата – и это приводило к ещё большей тайной конфронтации.
Пропагандистский фон тоже стремительно менялся. Ещё в 1945 году Сталин публично отмечал союзническую роль США и Британии (например, в речи 9 мая 1945 он благодарил «наших союзников по антигитлеровской коалиции»). Но уже к концу 1945 советская пресса ожесточилась: англосаксов вновь рисовали империалистами, обвиняли в сочувствии к остаткам фашистов (скажем, были кампании против того, что американцы якобы дают убежище немецким военным специалистам). С другой стороны, на Западе тоже риторика менялась. В США появлялись книги и статьи, предупреждающие об «красной угрозе». Бывший британский премьер Черчилль, оказавшийся не у дел, но не потерявший влияние, всё громче заявлял, что Европа делится надвое, что советский экспансионизм угрожает свободным народам.
Эти предупреждения материализовались 5 марта 1946 года, когда Черчилль выступил с речью, ставшей точкой невозврата.
«Железный занавес»: Фултонская речь и рождение холодной войны
Маленький городок Фултон в штате Миссури, 5 марта 1946 года. В местном Вестминстерском колледже собралось несколько тысяч человек, среди них – сам президент США Гарри Трумэн. На сцене – уже не премьер, но всё ещё громоподобный Уинстон Черчилль. Его речь, озаглавленная «Sinews of Peace» («Основа мира»), вошла в историю под другим названием – «железный занавес». Именно эту метафору Черчилль бросил в массы, предупреждая о новой реальности: «Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтийском море до Триеста на Адриатическом, на Европу опустился железный занавес». За занавесом, продолжал он, лежат столицы древних государств Восточной и Центральной Европы – Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт и др. – и все они в той или иной форме находятся под доминированием Москвы. Черчилль фактически объявил о расколе Европы на два лагеря – свободный Запад и подконтрольный Совётам Восток. Он призвал англосаксонские державы – Великобританию и Америку – объединиться перед лицом этой новой угрозы: «Мы должны сплотиться ради сдерживания дальнейшего распространения советского влияния», – звучало послание речи (хотя формально таких слов не цитируют, их общий смысл именно таков). Также Черчилль ввёл понятие «особых отношений» между США и Британией – альянса родственных наций во имя защиты свободы.
Эта речь произвела эффект разорвавшейся бомбы – политической, не ядерной. По сути, впервые публично и громогласно западный лидер (пусть и оппозиционный политик на тот момент) заявил о начале конфронтации с бывшим союзником. Реакция последовала мгновенно. Через несколько дней в газете «Правда» появилось интервью Иосифа Сталина, где он с негодованием отвечал на выпад Черчилля. Сталин сравнил бывшего британского премьера с Гитлером: мол, тот тоже делил мир на арийцев и остальных, а Черчилль делит на англосаксов и остальные. Он назвал речь агрессивной и клеветнической, фактически – объявлением войны Советскому Союзу (пока холодной). Советская пропаганда обрушилась на Черчилля, клеймя его «поджигателем войны». В Москве прошли митинги протеста. В то же время советское руководство прекрасно поняло: слова Черчилля не просто его личное мнение. На трибуне стоял не рядовой пенсионер, а человек, которого сопровождал сам президент США. Фултонская речь негласно была одобрена Трумэном (хотя официально Белый дом от неё дистанцировался). Сталин сделал вывод: Америку и Британию теперь возглавляют люди, рассматривающие СССР как потенциального врага. Той последней веры в союз не осталось.
На Западе же многие восприняли слова Черчилля как отрезвляющую правду. Общественное мнение в США, сначала ещё благожелательное к союзнику Сталину (в 1945-м году образ «Дяди Джо» был популярен в прессе), после Фултона резко изменилось. Росло разочарование: мол, за что воевали – чтобы половина Европы осталась «несвободной»? Антикоммунистические настроения крепли. Воспрянули духом польские, прибалтийские, восточноевропейские эмигранты – их бедственное положение под властью коммунистов наконец-то заметили на Западе. Фултонская речь часто рассматривается как символическая отправная точка холодной войны. Сам термин «холодная война» ещё не прозвучал тогда, но по сути Черчилль описал именно её: войну нервов, идеологий и влияния между бывшими союзниками.
После Фултона события покатились по нисходящей. В сентябре 1946 года в ответ последовала резкая речь Андрея Жданова в Москве, объявившая доктрину «двух лагерей»: империалистического (возглавляемого США) и демократического (возглавляемого СССР). Мосты сжигались с обеих сторон. В 1947 году Трумэн официально провозгласит курс на сдерживание советского экспансионизма, а США запустят план Маршалла по восстановлению Европы – при условии, что страны получатели дистанцируются от коммунизма. Сталин, в свою очередь, учредит Коминформ – бюро коммунистических партий, чтобы цементировать свой блок, и запретит восточноевропейским странам принимать помощь по плану Маршалла. В 1948 году случится Берлинский кризис – первая прямая схватка холодной войны, когда СССР перекроет доступ в Западный Берлин, а союзники устроят воздушный мост. В 1949 году – создание НАТО и ответное превращение Коминформа в более жёсткий механизм контроля. Всё это впереди, но зерно было посеяно именно в 1945–46 годах. Стоило Черчиллю произнести вслух «железный занавес», как линия фронта – пусть и холодного – стала проходить не по Эльбе, а по сердцам людей по обе стороны.
Почему же мир дошёл до холодной войны так быстро? Историки до сих пор спорят, кто больше виноват – Вашингтон или Москва, недопонимание или преднамеренность. Но бесспорно одно: Ялта и Потсдам не успели стать прочным фундаментом мира. Скорее, они оказались временными соглашениями, каждый пункт которых стороны читали по-своему. Как только исчез общий враг, разные ценности и амбиции бывших союзников вспыхнули, словно угли под пеплом. «Даже самые взаимоисключающие идеологии отступают, когда появляется общий враг… Но уже после разгрома Японии наметились серьёзные разногласия, вылившиеся в 1945 году после речи Черчилля в так называемую холодную войну», пишет современный исследователь. Эти разногласия – о судьбе Польши, о контроле над Германией, о будущих сферах влияния, о ядерном оружии – и стали трещинами, расколовшими некогда единый союз.
В итоге мир, победивший фашизм, не обрёл покой. Он просто вступил в новую дуэль – дуэль двух систем. Холодная война на десятилетия определила международные отношения, выстроив те самые два лагеря, о которых предупреждал Черчилль. От Ялтинского побережья Чёрного моря до Фултонского выступления прошёл лишь год с небольшим, но за этот год союз превратился в противостояние. «Железный занавес» опустился – и разделил не только континент, но и судьбы миллионов людей по обе стороны. Так завершилась одна глава истории – союзники-победители – и началась другая: мир, разделённый на Восток и Запад, стоящий на пороге новой, холодной войны.