Есть старая страшилка: если Bitcoin станет слишком дорогим, транзакции задохнутся. Если Ethereum улетит на десятки тысяч — сеть развалится под комиссиями. Это звучит логично, пока не начинаешь разбирать механику. А механика скучна, инженерна и потому — обнадёживающе спокойна. Цена монеты и цена транзакции связаны слабо. Их путают только те, кто никогда не заглядывал внутрь блока.
Начнём с Bitcoin. Блоки в нём появляются не потому, что «есть транзакции», а потому что есть время и консенсус. Примерно раз в десять минут сеть обязана договориться о новом состоянии реестра. Даже если транзакций ноль, блок всё равно будет найден. В нём будет coinbase-транзакция — награда майнеру. Это и есть эмиссия, аккуратно встроенная в процесс подтверждения истории. Сатоси придумал схему, где безопасность, время и выпуск монет слиты в один ритуал. Поэтому пустые блоки — не баг и не трагедия, а нормальное дыхание системы.
Когда транзакций много, начинается аукцион. Не аукцион «кто богаче», а аукцион «кто срочнее». Каждый перевод указывает ставку — sats/vB, сатоши за виртуальный байт. Блок ограничен по весу — около 4 млн weight units, и майнер собирает тот набор транзакций, где суммарная комиссия максимальна. Всё. Никакой магии. Если ты поставил 5 sats/vB, а рынок стоит на 50 — подождёшь. Если сеть пуста, и 1 sat/vB достаточно. Цена биткоина в долларах здесь вторична. Она просто умножает результат.
Отсюда логичный вопрос: зачем вообще двигать биткоины, если это цифровое золото? Ответ прозаичен. Их двигают редко и крупно: холодное хранение, ребалансировка кастодианов, открытие и закрытие каналов второго уровня. Для кофе биткоин давно не нужен. Для «лежать и подтверждать владение» — идеален.
Чтобы это лежание не мешало тем, кому всё-таки нужно двигаться, в 2017 году появился SegWit. Его предложили разработчики Bitcoin Core и приняли через болезненный, но показательный консенсус. SegWit вынес подписи из основной структуры транзакции в отдельное пространство — свидетель. Это решило проблему transaction malleability — тонкую, но фундаментальную инженерную болячку раннего биткоина, из-за которой нельзя было безопасно строить сложные схемы поверх L1.
Практический эффект оказался двойным. Во-первых, транзакции стали немутируемыми, а значит пригодными для платёжных каналов и L2. Во-вторых, подписи перестали занимать место в основном теле блока. Формально блок остался 1 МБ, фактически стал вмещать больше операций. Сегодня порядка 80%+ всех ончейн-транзакций Bitcoin идут через SegWit-адреса. Остальные — старые форматы. Их не «запрещают» по одной причине: огромный пласт UTXO исторически обездвижен, часть ключей утеряна, часть хранится в старых хранилищах, где нет стимула мигрировать. Это не отставание, а археология.
Теперь — считать, а не верить. Допустим, Bitcoin стоит $1 000 000. Типичная SegWit-транзакция — около 140 vB. При умеренной загрузке сети и ставке 10 sats/vB комиссия составит:
140 × 10 = 1400 сатоши = 0,000014 BTC ≈ $14.
Даже при 20 sats/vB — $28. Это цена окончательной, необратимой записи в самый защищённый реестр планеты. Не апокалипсис.
Поверх этого фундамента вырос Lightning Network. Его часто ругают за UX и сложность — справедливо. Но по назначению он работает ровно так, как задумывался. Lightning — не замена L1, а надстройка для микроплатежей. Ты один раз платишь ончейн-комиссию за открытие канала, потом гоняешь внутри него тысячи операций почти бесплатно, и в конце платишь за закрытие. В блокчейне фиксируется только итог. Комиссии внутри Lightning измеряются тысячными долями цента, а сеть уже держит несколько тысяч BTC ёмкости — крошечную долю supply, но с огромной оборачиваемостью. Биткоин не обязан масштабироваться на L1. Он масштабируется по периферии, сохраняя консервативное ядро.
Теперь Ethereum. Он стал платёжной сетью, но не стал платёжной единицей. Деньги по нему ходят постоянно — просто это не эфир. Стейблкоины сделали своё дело. Зачем переводить ETH peer-to-peer, если можно переводить токенизированные доллары, не думая о волатильности? В итоге эфир стал не деньгами, а топливом компьютера, который исполняет код, хранит состояние и гарантирует, что правила не будут переписаны задним числом.
И это не теория. В 2025 году сеть Ethereum проверили делом. Когда после взлома крупной биржевой инфраструктуры на L1 ушли активы на сумму порядка $1,5 млрд, Ethereum не стал «отматывать» историю. Потому что уже знал цену таким решениям. Деньги ушли — и сеть устояла. Для контраста: в экосистемах нового поколения, вроде Sui, после взлома на сотни миллионов протокол просто нажал кнопку паузы и отката. Быстро. Эффективно. И абсолютно централизованно. Ethereum выбрал другую дорогу — и заплатил за неё репутацией железа, а не пластилина.
Газ в Ethereum — это не комиссия за перевод, а цена вычисления. Каждый смарт-контракт — маленькая программа, и сеть честно считает, сколько ресурсов она съела. Когда таких программ много, базовая комиссия растёт. Это снова аукцион — но уже за вычисления и данные. Цена ETH в долларах умножает результат, но не определяет его.
Чтобы понять масштабирование Ethereum, важно сначала понять, чем он решил стать. Базовый слой — это backend децентрализованного интернета. Его задача — не обслуживать миллионы мелких операций, а гарантировать неизменность состояний и финальность расчётов. Всё остальное — скорость, UX и дешевизна — сознательно вынесено наружу.
Следующий шаг — отделить данные от вычислений. Долгое время rollups платили за публикацию данных как обычные смарт-контракты, через calldata. Это работало, но было дорого. С появлением blobs Ethereum ввёл отдельное дешёвое пространство для временных данных L2. Blob нужен ровно на момент верификации — потом исчезает. Ethereum перестал быть «жёстким диском» и стал центром проверки и консенсуса. Безопасность — постоянная, данные — временные.
Дальше — rollups. Arbitrum и Optimism — оптимистические. Base сделал эту модель массовой. Сегодня большая часть пользовательских транзакций Ethereum уже живёт в L2, где комиссии измеряются центами.
Ключевой момент — базовый слой. Ethereum сознательно превращается в «суд и нотариус». L1 — это место, где дорого, но окончательно. Там корпоративные расчёты, выпуск и учёт real-world assets, финализация больших состояний. Если ETH будет стоить хоть 62 тысячи, как любит повторять Том Ли, комиссия в 6–12 долларов для таких операций — не проблема.
Отдельная линия — zero-knowledge. zkSync и другие ZK-rollups доказывают корректность операций математически. Это не только про скорость. Это фундамент будущего Web3: доказать, что ты человек, что у тебя есть право, что ты не бот — не раскрывая данные. На фоне генеративного ИИ идея Proof of Human перестаёт быть фантастикой.
В итоге картина неожиданно спокойная. Bitcoin может стоить миллион, потому что его не нужно часто двигать, а когда нужно — есть SegWit и Lightning. Ethereum может стоить десятки тысяч, потому что газ — это цена вычислений, а вычисления масштабируются rollups и blobs. Комиссии не ставят потолок цене. Они просто отражают спрос на доверие.
Блокчейны не ломаются от роста. Они взрослеют. И чем дороже становится актив, тем сильнее стимул сделать его использование ещё дешевле.
Не финсовет. Финсовет здесь — считать.