---
31 декабря. 09:00 утра. Офисный центр «Высоцкий», Екатеринбург.
Сеня Булочкин пришёл на работу одним из первых. Не из рвения, а потому что в пустом офисе было спокойнее. Можно было выпить кофе, не слыша за спиной привычного: «Булочкин, принесёшь булочек к чаю?» Он никогда не был особенно пухлым, более того, последние несколько лет пользовался бесплатным абонементом в спортзал от компании. Но шутка, как и его фамилия, преследовала его с начальной школы.
Его рабочий стол был островком тихого порядка в предновогоднем хаосе. Коллеги украшали мониторы гирляндами, делились планами.
— Мы с мужем в Турцию! Солнце, море! — звенела Алина из отдела продаж.
—А мы на дачу, к камину, с детьми, — ворковал кто-то.
—Го сегодня вечером в паб, там движ! — кричал молодой стажёр.
Сеня улыбался, кивал, чувствуя себя прозрачным стеклом, через которое льётся чужая, яркая жизнь. У него планов не было. Родители — на севере, в маленьком Березово, в 1000 километрах от Екатеринбурга . Добраться можно только на перекладных, а билеты на поезд на 31 число были раскуплены ещё в ноябре, да и выехать в 21:00, чтобы прибыть к вечеру первого… Бессмысленно. Его ждала тишина съёмной однушки на окраине, пачка пельменей «по случаю праздника» и, возможно, «Ирония судьбы» — просто чтобы заполнить фоновым шумом пустоту.
В 11 утра случилось Первое Пересечение.
Сеня шёл к принтеру с пачкой отчётов. Из соседнего отдела маркетинга, словно холодный, изящный бриз, выплыла Катя. Её называли «Снежинкой» — не только за светлые волосы и безупречный стиль, но и за характер. Она была вежливой, но недосягаемой. Её улыбка, если и появлялась, никогда не добиралась до глаз. Сейчас она что-то сосредоточенно листала в папке.
Они почти столкнулись у кулера. Катя взглянула на него — быстрый, скользящий, дежурный взгляд, который не задерживался на лице, а сразу переходил на его бейдж, как будто считывая должность и фамилию.
—Осторожнее, — сказала она ровным, без интонаций голосом и, не дожидаясь ответа, прошла мимо, оставив за собой лёгкий шлейф чего-то цветочного и морозного.
Сеня почувствовал привычный укол. Он был для неё мебелью, и не просто мебелью, а ещё и с нелепой табличкой «Булочкин»…
За обедом в столовой он стал свидетелем Второго Пересечения, на этот раз — со стороны.
К Кате подошёл самоуверенный менеджер Артём с коробкой дорогих конфет.
—Катюш, поздравляю с наступающим! Держи, чтобы сладко было. Может, отметим?
Катя посмотрела на конфеты,потом на него. Её лицо не выразило ничего.
—Спасибо, Артём. Но у меня планы. — Голос был таким же тёплым, как айсберг.
—Ну, может, тогда…
—Нет, — она мягко отодвинула коробку. — С наступающим.
Артём отступил, смущённый. За соседним столиком кто-то тихо присвистнул: «Опять Снежинка в своём репертуаре. На кривой кобыле не подкатишь...»
Сеня наблюдал за этим спектаклем, медленно доедая котлету. Ему было странно её жаль. Она всегда держалась особняком, хотя все мужчины в офисе, включая женатых, отдали бы всё за хотя бы минимальный жест внимания с ее стороны. Быть настолько красивой и настолько одинокой — это, наверное, тоже своего рода тюрьма. Хоть и из хрусталя.
Третье Пересечение случилось в 16:30, когда все уже мысленно смаковали шампанское.
Сеня застрял в лифте с парой коллег и Катей. Все болтали о планах.
—Сеня, а ты куда? — спросила добрая, но бестактная Ольга Петровна из бухгалтерии.
—Да я… здесь, — смущённо пробормотал он. — Дела есть.
—Какой ты молодец! А я вот к внучатам!
Катя, стоявшая в углу, не глядя на него, произнесла, глядя на цифры этажей:
–Люди спешат туда, где их ждут.
Это прозвучало не как насмешка,а как констатация печального факта. Общего для них факта. На секунду их взгляды встретились в металлическом отражении дверей лифта. В её глазах Сеня прочитал не холод, а усталую пустоту, зеркальную его собственной. Потом она отвела взгляд, и момент растаял.
17:55.
Офис опустел, словно его вымели. Гирлянды мигали над покинутыми столами. Сеня отправил последний email, выключил компьютер. Он медленно надевал пуховик, растягивая момент. Ему некуда было спешить. Тишина в офисе была громче любого шума. Он вздохнул, взял свой простой рюкзак и вышел в коридор, гася за собой свет. Его шаги гулко отдавались в пустоте. Он думал о пельменях, о телевизоре, о том, как будет слышно, как за стеной соседи смеются, и звенит посуда.
И вот он шёл к лифтам, уже смирившийся со своей ролью статиста в чужом празднике. И услышал этот звук. Не плач. Сдавленный, яростный звук, который издаёт человек, когда ломается последняя надежда и понимаешь, что ты один, в пустом здании, в канун Нового года, а твои ключи и связь с миром — заперты в твоём же кабинете.
И за углом он увидел её. Ту самую «Снежинку». Но теперь она не была ни ледяной, ни изящной. Она была просто потерянной девушкой, прижавшей ладони к лицу, у которой на тонкой лодыжке надорвался чулок, обнажив смешной носочек с вышитым оленем Рудольфом.
Её броня треснула и рассыпалась. И Сеня Булочкин, у которого тоже не было никого, кто бы его ждал, вдруг понял, что не может просто пройти мимо. Потому что в эту секунду они были, наверное, двумя самыми одинокими людьми во всём Екатеринбурге.
— Всё… всё в порядке? — тихо спросил он, и его голос прозвучал неестественно громко в безлюдном коридоре.
Катя резко обернулась, отстраняясь от лифта, будто он её обжёг. Слёз уже не было, но глаза были неестественно блестящими, а ресницы слиплись. Вид у неё был одновременно растерянный и вызывающий, как у пойманного врасплох зверька, который пытается казаться больше и опаснее.
— Булочкин? — её голос звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. Она бросила быстрый взгляд на его пустой рюкзак, на старый, но чистый пуховик. — Вы… что ещё здесь делаете?
— Засиделся, — честно ответил Сеня, чувствуя, как под её взглядом снова хочется съежиться. — А вы… ключи?
Она молча кивнула, сжав губы. Её пальцы нервно перебирали ту самую одну перчатку.
—Захлопнулась. Автоматически. А телефон на столе. Охрану вызывала с рабочего в приёмной — никто не отвечает. Все, наверное, уже… — она махнула рукой, и жест этот выражал всё: «Все уже там, где их ждут».
Наступила неловкая пауза. Сеня понимал, что должен что-то предложить. Уйти было бы логично, но не по-человечески. А ещё этот носочек с оленем. Он упрямо выглядывал из-под подола пальто, крича о каком-то спрятанном внутри уюте.
— Я… может, попробую посмотреть? — выдавил он. — У нас в отделе Джон вечно свою дверь захлопывал. Там замок простой. Если есть… скрепка или что-то…
Катя посмотрела на него с таким скепсисом, будто он предложил взломать сейф зубочисткой.
—Скрепка? Вы серьёзно, Булочкин? Это не фильм.
Её тон снова стал ледяным,защитным. Она явно злилась — на себя, на ситуацию, а теперь и на этого странного тихоню с нелепой фамилией, который стал свидетелем её унижения.
Сеня покраснел, но не отступил. Его собственная неуместность здесь, в пустом офисе, вдруг обрела странную цель.
—Ну, хуже-то уже не будет, — сказал он просто. — Или вы планируете встречать Новый год здесь, в коридоре?
Она замерла, а потом неожиданно фыркнула. Звук был коротким, сдавленным, но это был явно сломанный лёд.
— Было бы кому дело до моих планов - сказала она, но в глазах промелькнула впервые мелькнуло что-то тёплое. Надежда? Нет, скорее, отчаянная решимость попробовать что угодно. — Ладно. Пробуйте, Булочкин. Ваш отдел на пятом? Пойдёмте.
Они пошли обратно по длинному коридору. Её каблуки отчётливо стучали по линолеуму, его кроссовки почти неслышно шуршали. Молчание было густым и неловким.
— Красивые гирлянды, — вдруг сказал Сеня, просто чтобы разрядить обстановку, кивая на хвойные веточки с лентами , развешенные по коридору.
—Угу, — буркнула Катя. Потом, после паузы, добавила: — Ольга Петровна клеила. Говорила, чтобы внучатам понравилось, когда они по видеосвязи смотреть будут.
—Да, она… хорошая, — пробормотал Сеня.
—Навязчивая, — поправила Катя, но без злобы.
Наконец они дошли до отдела IT. Сеня пропустил её вперёд, включил свет. Его рабочий стол выглядел как обычно, в строгом порядке. Он порылся в ящике, нашёл пару скрепок-неразгибаек и пластиковую карту-пропуск с обтрепанными краями.
— Волшебные инструменты? — в голосе Кати снова зазвучала лёгкая, едва уловимая насмешка, но уже не такая колючая. Сейчас она больше походила на маску, за которой прятался интерес.
—Эрзац-отмычки, — честно признался Сеня. — Слушайте, а… а у вас там окна не открываются? Может, через соседний кабинет?
—Нет, — ответила она быстро. — У нас «умный» офис. Только служба эксплуатации с кодом. Или… вот это. — Она показала на его скрепки.
Они снова прошли к её отделу — открытому пространству с хитроумно расставленными перегородками. Дверь в её маленький переговорный кабинет, который она использовала как личный офис, действительно была захлопнута. Сеня присел на корточки, осматривая щель.
— Вы… часто так? — спросила Катя, глядя на его сосредоточенную спину.
—Что? Засиживаюсь? — переспросил он, пытаясь согнуть скрепку в нужную форму.
—Нет. Спасаете дам в новогоднюю ночь.
Сеня обернулся и встретил её взгляд.Она смотрела на него с лёгким, едва уловимым любопытством. Её «ледяной» щит дал трещину, сквозь которую проглядывала уставшая, но живая девушка.
—Первый раз, — сказал он. — Обычно я в это время уже… ну, дома.
—Перед телевизором? С салатом «Оливье»? — спросила она, и в уголке её губ дрогнуло что-то, что можно было принять за начало улыбки.
—С пельменями, — честно признался Сеня. — «Оливье» — это слишком пафосно для одного человека.
Она ничего не ответила, но её плечи чуть расслабились. Сеня вернулся к замку. Он вспомнил все советы Джона, все анекдотичные случаи. Вставил согнутую скрепку, нащупывая механизм, второй рукой пытаясь поддеть язычок картой. Прошло несколько долгих, напряжённых минут. Он весь покраснел от усилий и концентрации.
И тут раздался щелчок. Негромкий, но такой же волшебный, как открытие шампанского.
Дверь подалась.
—Опа, — выдохнул Сеня, сам себе не веря.
Катя застыла на месте, её глаза расширились.
—Получилось? — прошептала она.
—Вроде… да, — Сеня потянул ручку, и дверь открылась, приглашая в уютный кабинет с огромной монитором и элегантной сумкой на стуле.
Она одним движением проскользнула внутрь, схватила телефон и ключи, прижала их к груди, словно самые дорогие сокровища. Потом обернулась к нему. И на её лице — впервые за всё время, что он её видел — расцвела настоящая, широкая, немного смущённая улыбка. Она преобразила её. Из «Снежинки» она превратилась просто в очень красивую, счастливую и растерянную девушку.
— Булочкин, вы… вы гений! — воскликнула она. — Я… я не знаю, что сказать. Спасибо. Огромное спасибо!
Сеня почувствовал, как по его щекам разливается тёплая волна. Он неловко пожал плечами.
—Да ладно… просто повезло.
—Нет, не просто! — она вышла из кабинета, захлопнув дверь, и теперь смотрела на него не сверху вниз, а прямо в глаза. — Вы… вы остались. И помогли. Когда все уже разъехались. Почему?
Он замялся.
—Ну… потому что иначе вам пришлось бы вызывать МЧС или ночевать здесь. И… и носочек.
—Что? — она не поняла.
—Носочек. С оленем. Он… он не дал пройти мимо, — смущённо пробормотал Сеня, указывая взглядом на её ногу.
Катя посмотрела вниз, на свой смешной носок, и рассмеялась. Звонко, искренне. Этот смех заполнил собой всю пустоту огромного офиса.
—Подарок племянницы, — объяснила она, вытирая навернувшиеся на глаза от смеха слезы. — Говорит, чтобы «тётя Катя не мёрзла». Ирония, да? А вы… вы обратили внимание.
Они стояли друг напротив друга в пустом, тихом отделе. Гирлянды на соседних столах беззвучно мигали. За окном уже полностью стемнело, и в чёрном стекле отражались их фигуры — два одиноких силуэта в море пустых стульев.
— Сеня, — Катя перевела дух, её лицо снова стало серьёзным, но осталось тёплым. — Мне нужно к родителям сегодня, и вы очень меня выручили. Если я что-то могу для вас сделать, то я буду рада...
Она запнулась, явно не зная, как закончить фразу в такой ситуации. Предложить деньги? Невозможно. Пригласить к себе? Слишком смело и непонятно.
Сеня почувствовал, как волшебный миг, повисший в воздухе после щелчка замка, начинает таять. Его язык будто прилип к нёбу. В голове пронеслись и тут же отбросились глупые варианты: «Можете со мной пельмени поесть» (идиотизм), «Да ничего не надо» (и всё кончится), «Давайте как-нибудь...» (расплывчато и трусливо).
— Да не за что... — пробормотал он в итоге, опустив глаза. — Пустяки.
Это прозвучало так плоско и окончательно, что даже ему самому стало не по себе. Момент прошёл. Лёгкая тень разочарования (или это ему показалось?) промелькнула в глазах Кати.
— Тогда... спасибо ещё раз, — сказала она уже более формально, беря свою сумку. — С наступающим.
— И вас тоже, — кивнул Сеня.
Она повернулась и пошла по коридору к лифтам. Сеня стоял и смотрел ей вслед, слушая, как эхо её шагов медленно растворяется в тишине. А внутри всё кричало: «ДУРАК! ИДИОТ! ДОГОНИ! СКАЖИ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!».
Но его ноги будто вросли в пол. Вечная нерешительность, как цементный блок, держала его на месте. Он мысленно вылил на себя ушат ледяного самоедства: «Ну конечно, Булочкин. Открыл дверь и доволен. Сиди теперь в своей берлоге и радуйся. Она просто из вежливости...»
С тяжестью на душе он побрёл обратно в свой отдел. Вернул скрепки в ящик, положил карту на стол. Его взгляд скользил по пустому openspace. Всё кричало о празднике, от которого он сам себя отрезал. Мерцающая гирлянда на мониторе Алины — она сейчас, наверное, уже в аэропорту. Недоеденный мандарин на столе у стажёра — символ спешки к друзьям. Даже глупая бумажная хлопушка на столе Ольги Петровны выглядела как свидетельство общего веселья, в котором ему не было места.
Душа рвалась по тому самому коридору, куда ушла Катя. Он представил, как она выходит на мороз, садится в машину, уезжает в свой мир — возможно, такой же одинокий, но хотя бы привычный. А он останется здесь, в этой бетонной коробке, наполненной призраками чужого счастья.
«Брось всё и беги», — нашептывал внутренний голос. Но он лишь вздохнул, потушил свет и, надев рюкзак, пошёл к выходу.
Холод ударил в лицо, освежая и ещё больше усугубляя тоску. Снег падал крупными, пушистыми хлопьями, превращая парковку в чёрно-белую сказку. И там, у серебристой иномарки, стояла знакомая фигура.
Катя. Она не уехала. Она пыталась открыть дверь, дергая ручку, но дверь не поддавалась. Потом она присела, что-то рассматривая на уровне ручки. Её плечи снова были напряжены, но теперь скорее от досады.
Сеня, не раздумывая, пошёл к ней. На этот раз нерешительность отступила перед чёткой, понятной проблемой.
— Опять неприятности? — спросил он, подходя.
Катя выпрямилась. На её щеках от мороза играл румянец, а в глазах плескалась смесь злости и беспомощности.
—Булочкин... Вы ещё здесь? — она удивилась. — Да, неприятности. Я... вчера на мойку записалась. Вот. Помыли. Видимо, плохо протерли. Замёрзло. И дверь, и, кажется, замки. Полная беда.
В её голосе не было уже ни льда, ни высокомерия. Была усталая констатация факта: «Вселенная явно против того, чтобы у меня сегодня что-то получилось».
У Сени в голове щёлкнул инженерный переключатель.
—Чайником можно. Горячей водой на уплотнитель и в скважину. У меня... в офисе есть чайник. Сейчас принесу.
Он не стал ждать ответа, развернулся и почти побежал обратно в здание. Через пять минут он возвращался с большим пластиковым чайником, из носика которого валил тёплый пар.
Пока он осторожно поливал тонкой струйкой на стык двери, Катя отошла в сторону и набрала номер.
—Алло, мам... Да, я скоро... Нет, не задерживаюсь. С машиной маленькая проблема... Да, знаю, что «надо было думать»... — её голос стал тише, напряжённее. — Папа уже?... ну, я понимаю. Скажи ему, пожалуйста, что я... что я еду. Да, с подарками. Хорошо. Через полчаса. Пока.
Она положила трубку, закуталась глубже в шарф и прислонилась к холодному боку машины, глядя в темноту. Сеня, украдкой наблюдая за ней, поймал в её профиле не детскую обиду и не злость, а что-то более глубокое — усталую, почти взрослую грусть и какую-то обречённость. Острое чувство жалости, острее, чем к себе самому, кольнуло его под рёбра. Ей не хочется туда ехать. Ей там плохо. А она должна.
— Всё, пробуйте, — сказал он, отходя.
Катя дёрнула ручку — дверь с неприятным хрустом отлепилась и открылась. Она слабо улыбнулась.
—Вы сегодня мой персональный спасатель, Булочкин. Второй раз за час. Я начинаю чувствовать себя героиней плохого сериала, где всё ломается в самый нужный момент.
Она села в салон, попыталась завестись. Двигатель заурчал. Выглянув в окно, она увидела, что Сеня всё ещё стоит с чайником в руке, не зная, уходить или нет. Их взгляды встретились в полумраке парковки, освещённой только жёлтым светом фонаря. Во взгляде Кати появилось новое выражение, она смотрела на Сеню так, будто хотела передать взглядом какое то послание.
И это было так непривычно, что Сеня отвёл взгляд, не зная, что делают в таких ситуациях… Очередной волшебный миг исчез, как будто и не было.
Через мгновение задние фонари растворились в снежной пелене. Сеня остался стоять один посреди пустой парковки, под бесшумно падающими хлопьями. Одиночество накрыло его с такой силой, что перехватило дыхание. Он не просто упустил шанс — он позволил ему уехать, увидев в последний момент, как боль и холод вернулись в её глаза.
---
Съёмная однушка на окраине встретила его ледяным мраком и гулкой тишиной. Он включил свет, поставил на стол пачку пельменей. Но мысль о том, чтобы есть их в одиночестве под треск телевизора, вызывала теперь физическое отвращение. Ему стало невыносимо. Стены давили. Тишина звенела в ушах.
Он не мог оставаться здесь. Не в эту ночь. Он снова накинул пуховик и выбежал на улицу. Ноги сами понесли его в центр, туда, где должен быть свет, люди, праздник — даже чужой.
Плотинка. Сердце города, бившееся в эту ночь огнями гирлянд и смехом. Народу было много, но Сеня чувствовал себя прозрачным. Он брёл мимо смеющихся компаний, мимо влюблённых парочек, фотографирующихся у огромной, сияющей ёлки. Он смотрел на их счастье, и внутри росла не зависть, а острая, щемящая тоска по чему-то, что он едва успел коснуться и тут же упустил.
И тут он увидел её.
Она стояла в стороне от всех, у парапета набережной, глядя на тёмные воды Исети. В том же элегантном пальто, с тем же потерянным видом, что и в офисе. «Снежинка», отколовшаяся от праздничной метели и не знающая, куда ей падать.
Сердце Сени забилось часто-часто. Он подошёл, не давая себе времени на сомнения.
— Катя? — тихо позвал он.
Она обернулась. На её щеках блестели слезинки, растопленные морозом или чем-то иным. Увидев его, она не удивилась. Словно ждала. Или просто ей было уже всё равно.
—Булочкин, — произнесла она без интонации. — Мы, кажется, закольцевались. Вы везде.
— Я... я не смог там сидеть, — честно сказал он, подходя ближе. — А вы... вы же уехали.
— Уехала, — она кивнула, глядя куда-то мимо него. — Доехала до их подъезда. Посидела в машине. Посмотрела, как в окнах горит свет, и... развернулась. Не смогла. Просто не смогла заставить себя выйти.
Она замолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила снова, тихо и откровенно, как будто признавалась не ему, а темной реке.
—Там... там не ждут меня. Ждут «успешную дочь». Чтобы показать гостям. Чтобы обсудить мою зарплату и отсутствие мужа. Чтобы папа... ну, выпил лишнего и начал рассказывать, как он в мои годы уже семью кормил. А мама — извиняться за него и заодно за меня. А все эти «завидные женихи»... им нужна не я. Им нужна моя должность, моя машина, моя «стабильность». Никто... — голос её дрогнул, — никто не спросит, как я себя чувствую. Не предложит просто... посмотреть «Иронию судьбы» и слепить пельмени. Всё должно быть шикарно, дорого, по протоколу. Даже пельмени — только магазинные, фирменные. Руками пачкаться — не комильфо.
Она вытерла ладонью щёку и посмотрела на него прямо.
—А вы... вы сегодня были первым за долгое время, кто сделал что-то просто так. Не потому что должен. И вы знаете, где Шарташ. И носите тёплый шарф. И видите оленей Санта Клауса, которых никто не замечает…
Сеня слушал, и его сердце разрывалось от жалости и какой-то незнакомой нежности. Он шагнул ближе.
—У меня... у меня как раз есть и «Ирония судьбы» на флешке, и мука с мясом в холодильнике. Мы... у нас на Севере это традиция — самим лепить. Всей семьёй. Я... я могу научить. Если хотите.
Она смотрела на него, и лёд в её глазах окончательно растаял, превратившись в тихую, удивлённую теплоту.
—Вы... правда лепите сами?
—Ага. Секрет — в луке. Его нужно очень мелко рубить. И в перце.
—А я... я даже тесто не умею замешивать, — призналась она с лёгкой, стыдливой улыбкой.
—Ничего, — сказал Сеня, и сам удивился своей внезапной уверенности. — Я научу. Только... только если вы не хотите обратно в шикарный протокол.
Она покачала головой.
—Нет. Я хочу... я хочу настоящих пельменей и старый фильм. И, кажется, я уже совсем замёрзла здесь стоять.
— Тогда пошли, — сказал Сеня Булочкин. И на этот раз он не сомневался.
Они пошли вместе через праздничную площадь, под падающий снег, мимо сияющей ёлки — двое одиноких людей, нашедших в эту новогоднюю ночь не шикарный протокол, а простой рецепт от одиночества: тёплый шарф, смешной носок и готовность научить другого лепить пельмени.
А впереди у них была целая ночь — чтобы лепить, смотреть кино, и чтобы Сеня, наконец, перестал краснеть от своей фамилии, потому что Катя, попробовав первый слепленный ими совместно пельмень, сказала: «Знаешь, а Булочкин — это очень уютно. Прямо как дома».