Визит президента Казахстана в Японию породил множество громких заголовков. В среде самых мнительных аналитиков появился тезис о том, что несмотря на миллиардные контракты и встречу с Императором, Касым-Жомарт Токаев ни разу не назвал Японию «стратегическим партнёром», ограничившись формулировкой «дальний сосед и надёжный друг». Они же предложили объяснение, что это выглядело как тонкий дипломатический манёвр на фоне напряжённых отношений Токио с Китаем и Россией. Однако в аналитической работе важно не переоценивать подтексты.
Слова в межгосударственных отношениях действительно имеют прямое и суггестивное значение. В публичных речах политиков всегда присутствует как прямой смысл, так и потенциальные значения «между строк». Но действует жёсткое правило: если мы не уверены в наличии скрытого смысла, его нельзя принимать в расчёт как объясняющий фактор.
В японской модели внешнеполитической коммуникации личный уровень взаимодействия традиционно превалирует над институционально-дипломатическим. Для японской стороны первичны устойчивые межличностные контакты, выстроенные на основе доверия и совпадения ценностей, тогда как формализованных межправительственных договоров и жёстко зафиксированных статусов обычно немного. В этом смысле формула «стратегический партнёр» — категория нормативно-правовая, отражающая степень институционализации отношений, тогда как «дальний сосед и надёжный друг» относится скорее к логике персональных связей.
Используя именно эту лексику, Токаев говорит на языке, который для японской политической культуры зачастую важнее формальных титулов. Это не сигнал геополитического дрейфа и не попытка балансировать между Пекином и Москвой, а адаптация риторики под специфику партнёра. В итоге Астана не «идёт по лезвию бритвы», а демонстрирует аккуратную культурно-дипломатическую настройку: экономическое и технологическое взаимодействие — да, формально-политическая маркировка — строго дозированно.
Реальный вес Японии в Центральной Азии
Если отбросить заголовки и говорить языком цифр, становится очевидно: Япония никогда не претендовала и объективно не может претендовать на лидерские позиции в экономике Центральной Азии. Однако и сводить её присутствие к «узкой нише» было бы методологически неверно.
Позиции Токио в регионе носят дифференцированный характер. В торговле Япония относится к третьему эшелону — наряду с Индией, монархиями Персидского залива и Пакистаном. Этот эшелон заметно уступает второму (Турция, Иран, Республика Корея, США) и тем более ключевым системным партнёрам региона: России, Китаю и совокупному потенциалу Европейского союза. География — фактор упрямый и отмене не подлежит.
За 2019–2023 гг. товарооборот Японии со странами Центральной Азии составил около $19 млрд. Для сравнения: Турции — порядка $51 млрд, России — $161 млрд. Разрыв принципиальный.
При этом в инвестиционном измерении картина иная. По данным МВФ, в 2023 году прямые иностранные инвестиции в Казахстан из Японии составили $5,5 млрд — сопоставимо с российскими ($5,7 млрд) и китайскими ($6,7 млрд) показателями.
Здесь проявляется важный парадокс: вторичность японского присутствия становится конкурентным преимуществом. Находясь в тени крупных игроков, Токио может расширять связи в статусе партнёра с минимальными геополитическими издержками, успешно конвертируя эскалацию между ведущими державами в собственную пользу. Это не формирование нового геополитического полюса, а аккуратное усиление позиций в рамках сложившейся конфигурации.
Транскаспийский маршрут: экономика против хайпа
Интерес Японии к Транскаспийскому международному транспортному маршруту (ТМТМ) также не случаен. Токио начал системно заниматься транспортно-логистической связанностью Центральной Азии одним из первых: ещё с конца 1990-х годов через Азиатский банк развития была поддержана программа ЦАРЭС. С 2001 года в инфраструктуру региона вложено более $30 млрд, реализовано свыше 140 проектов.
Говоря о реальном потенциале ТМТМ, принципиально важно отделять экономику от политики. Попытки представить Срединный маршрут как «антироссийский проект» — это скорее медийный хайп. Экономика здесь прозаичнее.
Первое: железнодорожные перевозки являются дополнением, а не альтернативой морским. Пропускная способность ТМТМ — около 10 млн тонн в год (реально не больше 5), с перспективой расширения до 20 млн (реально не больше 10).
Второе: объём морских перевозок между Китаем и ЕС — порядка 1 млрд тонн в год.
На этом фоне разговоры о «фатальной конкуренции» выглядят преувеличенными. ТМТМ не станет самостоятельным индустриальным драйвером континентального масштаба, но локально для отдельных регионов Казахстана — это важный проект модернизации. Его роль — дублирующая и страхующая артерия евразийской логистики, которой, к слову, активно пользуются и российские компании.
АЭС и формула энергобезопасности
Особое внимание в российском информационном пространстве вызвала тема у части Японии в ядерных программах Казахстана. Тут нужно пояснить, что японско-казахстанские отношения в ядерной теме - это давняя и достаточно укорененная в двухсторонней дипломатии тема. Поэтому для специалистов этот пункт не вызывает удивления. В энергетике перед Казахстаном стоит классическая дилемма: как не попасть в зависимость от других? Первый вариант – самому быть поставщиком: иметь собственную научную школу, производственную базу, ресурсный контур и рынки. Этот вариант безусловно привлекательный, но далеко не у всех государств есть необходимый «властный потенциал», чтобы его реализовать в полном объёме.
Второй – входить в сложные взаимозависимые отношения с партнёрами и выстраивать баланс интересов между несколькими участниками. Международный консорциум – это как раз вариация второго пути.
Да, в такой модели неизбежны транзакционные издержки, риск того самого «лебедя, рака и щуки». Но это не дефект, а неотъемлемое свойство любой коммуникации, где участников больше одного: согласование, контроль, ответственность, сроки, санкционные риски, страхование, сервис.
Дальше ключевой вопрос — зачем в этой схеме нужны разные страны и какие функции они закрывают.
- Россия — «внутренний контур» АЭС: всё, что связано с реакторной частью, безопасностью, топливным циклом и ключевыми инженерными компетенциями. Здесь у Росатома объективно нет конкурентов на мировом рынке.
- Китай — вероятная «периферия» проекта: подстанции, трансформаторы, часть общестроительных работ, сопутствующая инфраструктура и поставки оборудования массового сегмента.
- Франция — сильна в высокотехнологичных компонентах энергетического машиностроения, в том числе в турбинной теме и ряде критически важных инженерных решений.
- Япония — я бы рассматривал прежде всего как страховочный контур: на случай, если европейцы вновь перейдут в режим политизации экономики и начнут «отмораживать себе уши», пытаясь через ограничения задеть Россию или сам проект.
В этом смысле идеальная формула энергобезопасности для Казахстана — не «взять лучшее у всех» как лозунг, а развести зависимости по этажам проекта: реакторная часть, генераторно-турбинный остров, электросетевая инфраструктура, строительство, сервис, финансирование, поставки топлива — так, чтобы ни один актор не держал весь объект «под ключ» и не мог в одиночку превратить технологию в рычаг давления.
И здесь турецкий пример действительно показателен: как только энергетика становится элементом большой политики, вопрос диверсификации превращается из красивой идеи в инструмент выживания проекта.
Если вернуться к рефлексии над первым вариантом, возникает закономерный вопрос: а настолько ли он утопичен, как кажется на первый взгляд? Давайте действительно «отгибать пальцы».
Большой палец. Россия — технологии и производство ключевой компонентной части в атомной энергетике. Указательный. Казахстан — мировой лидер по добыче уранового сырья и один из немногих игроков, способных выстраивать полный цикл производства ядерного топлива.
Средний. Институциональный контур: Евразийский экономический союз задаёт рамку глубокой экономической интеграции между Россией и Казахстаном.
Безымянный. Внешний контур ЕАЭС дополняется устойчивыми связями с Вьетнамом, Ираном и, в перспективе, Индонезией. В совокупности это формирует один из крупнейших мировых рынков — порядка 650–700 млн человек, с растущим спросом на энергетику, индустриализацию и инфраструктуру.
И в этом смысле первый вариант — не такая уж абстрактная конструкция. Здесь достаточно чётко просматривается сочетание ресурсной базы, технологического суверенитета и интеграционного рынка.
Очевидно, не хватает мизинца — политической воли и решимости удерживать такое целеполагание вне краткосрочных конъюнктурных колебаний.
ТГ канал "Кабинетная аналитика" https://t.me/kabinetanalitic