Харс стал врачом из-за Леэи. Вернее, из-за её смеха. Того самого, звонкого и непобедимого, который звучал, даже когда в двенадцать лет она теряла волосы после химии. Он, пятнадцатилетний, сидел у её койки и давил ярость беспомощности, а она строила ему рожицы. «Когда вырасту, стану клоуном в больнице, вот увидишь!» Она выросла. Не клоуном, а художником, разрисовывавшим скучные стены детских поликлиник яркими мультяшными сюжетами. Она победила рак. И Харс, глядя на её шрам, давно превратившийся в бледную нить, поклялся, что будет сражаться за чужие жизни так же яростно, как когда-то сражались за её.
Первое самостоятельное спасение — мальчик, три года, тонул в бассейне. Харс, ещё интерн, дежуривший в «скорой», вытащил его, откачал, вернул к жизни. Ночью, в своей каморке, он увидел Нечто.
Очень яркий и живой сон, как реальность, но прозрачная и сияющая. Золотая фигура вручила ему десять сияющих сфер. «Десять даров за первую спасённую жизнь. Каждый дар — искра исцеления. Прикоснись — и смерть отступит. Используй с мудростью, ибо они лишь твои».
Он проснулся с чувством тяжести во всём теле. В руке лежала странная монета — холодный металл с десятью мерцающими точками. Это было не воображение, а истинный дар. У Хаоса не возникло никаких сомнений в реальности происходящего, ведь он чувствовал, что когда держит в руках монету, в его власти оказывается сама жизнь.
Искушение было чудовищным. Десять жизней. Целых десять или всего десять... Мама с больным сердцем, отец-диабетик, Лея с её рисками…
Он прятал монету, как скупой рыцарь, мучаясь кошмарами, где ему приходилось выбирать, кому дать шанс. Он стал одержим, мнительным, проверял здоровье родных еженедельно.
А работа вела его туда, где выбор был невозможен. В онкологический хоспис для детей. «Костяной дом», как его шёпотом называли медсёстры. Там, где маленькие жизни угасали, как свечки на сквозняке. Сначала Харс приходил с леденящим ужасом, боясь растратить свой бесценный запас. Но однажды к нему подошла девочка с глазами, слишком взрослыми для семи лет, и спросила: «Доктор, правда, что я скоро стану ангелом? Мне будет не больно?»
В ту ночь он не спал. Утром, сжав в кармане монету, он вошёл в палату. Первый мальчик, Сёма, последняя стадия. Харс взял его горячую ладонь, и одна из десяти точек на монете погасла. А у мальчика — о, чудо! — цвет вернулся в щёки, а в глазах загорелся обычный, детский, дерзкий огонёк.
Это было подобно опьянению. Он шёл от койки к койке, касаясь лбов, ладоней, и наблюдал, как чудовищная болезнь отступает под натиском необъяснимой силы. Девять… восемь… пять… три… Он спас их всех. Каждого. Последняя, десятая искра ушла на рыжего Вовку, который уже не открывал глаз. И когда тот потянулся и попросил сока, Харс почувствовал пустоту. Не опустошение — священную, светлую пустоту. Монета в кармане стала просто холодным куском металла. Он отдал всё. И был счастлив.
Вечером, выходя из больницы с лёгкостью, которой не знал годами, он получил звонок. Голос незнакомца, скорый, рубленый: «Ваша сестра, Лея Марковна… ДТП… «Скорую» уже вызвали…»
Мир сузился до точки. Он мчался, нарушая все правила, в мозгу стучала одна мысль: «Десять. Все десять. Ни одной не осталось».
Авария была, по словам врачей, «лёгкой» — удар, подушки, пара царапин и сотрясение. Лея даже шутила в приемном покое. Но пока Харс заполнял бумаги, случилось страшное. От сотрясения оторвался тихий, коварный тромб, дремавший годы. И пронзил мозг, как штык.
Инсульт был катастрофическим. Даже их с Леей старый профессор-невролог развёл руками. «Мозговой ствол… Необратимо… Она, Харс, даже не дышит сама. Это уже не жизнь, а существование аппарата».
Лея лежала под монотонным писком мониторов. Красивая, целая снаружи и мёртвая внутри. Её мозг, тот самый, что придумывал смешных драконов на стенах больниц, угас. Не осталось даже боли. Только тихий заводной механизм тела.
Дни слились в череду кошмаров. Харс не мог есть, не мог спать. Он вылечил десять чужих детей и обрёк родную сестру на живую смерть. Его благородство, его жертва казались ему теперь чудовищной, ослепляющей глупостью. Он поднимал взгляд на пустой потолок и шептал: «Забери меня. Отдай ей. Забери всё».
Решение пришло тихо и бесповоротно. Отключить аппараты. Прервать эту пытку для них обоих. Он подписал бумаги. Подошёл к кровати, взял её безжизненную, ещё тёплую руку, чтобы попрощаться.
— Прости меня, солнышко. Я всё отдал… а для тебя не оставил ни искры.
И тогда — это случилось. Его руки, сжимавшие её пальцы, засветились. Тёплый, золотистый, живой свет, исходивший из самой глубины его существа. Он не из монеты — из него самого. Свет наполнил комнату, окутал Лею, проник в каждую клеточку её разрушенного мозга.
Харс замер, не веря своим глазам. Он чувствовал, как по его жилам течёт не кровь, а сама воля к жизни, концентрированная, бесконечная. Он не тратил дары. Он носил их в себе. Истинный дар был не в десяти искрах, а в способности их рождать, когда сердце разрывается от любви и отчаяния.
Под его пальцами дрогнул палец Леи. Потом — веко. Монитор выдал нестройный ритм. И её грудь, так долго дышавшая по команде аппарата, сама, глубоко и неровно, вздохнула.
Она открыла глаза. Спутанные, полные теней. Потом сфокусировалась на его лице. Губы дрогнули, сложившись в трудную, корявую, но несомненную улыбку.
— Харс… — прошептала она хрипло. — У тебя… руки светятся.
Он засмеялся сквозь подступающие рыдания, обнял её, прижимая к себе это возвращённое, самое дорогое чудо.
Десять даров были потрачены. Но настоящий, одиннадцатый, только что родился. И он был бесконечным.