Много уже было в моей жизни празднований Нового Года. Но один, в год моего двадцатипятилетия, был особенный. Вам приходилось в самый канун наступающего года купаться в открытом водоёме? А мне...
Но всё по порядку. В том возрасте потянуло меня в дальние странствия. Жизнь проходит, а я кроме пригородов Ленинграда ничего и не видел.
Знакомый моей старшей сестры - капитан дальнего плаванья - помог мне устроиться электриком на его сухогруз. Первый и единственный для меня рейс был из Ленинграда в Чили. Как раз, 31 декабря 1983 года мы подошли к Экватору. Температура 30 градусов Цельсия (плюс). Океан спокоен.
Ну, и, как водится - всех, впервые пересекающих этот рубеж на корабле, традиционно подвергли обряду посвящения в моряки, или «морскому крещению». В том рейсе таковых было двое: я и повар (кок) Мария Павловна, единственная женщина на судне, тридцатилетняя толстушка гренадёрского роста. Чтобы "задобрить" морского бога, решено было выбросить нас за борт в буквальном смысле. Особого страха у нас не было поскольку я и Маня были отличными пловцами, да и на всякий случай, на воду был спущен маленький катер.
Но, чтобы придать этому действу больше праздничной атмосферы и напомнить, что где-то, там, в нашем Питере, сейчас холодно и снег,
Маня была наряжена в снегурочку: прямо на купальник надет цветастый фланелевый халат отороченный ватой. Я же был наряжен снеговиком. Шар из белого пенопласта на такой случай был припасён у боцмана. Он, как грецкий орех, был разделен на две половинки (шар) и они, должны были, скрепляться на мне медицинским пластырем. В пенопласте имелась внизу дыра для ног, вверху для головы и маленькие дырочки по бокам - для рук.
На меня, раздетого до плавок, надели тот шар. Подвели нас с Маней к борту, штурман прочитал шутливую молитву. Мне, вместо моих босоножек, должны были надеть босоножки с утяжелением, чтобы в воде я оставался стоять как поплавок.
Ну, а какой же праздник без доброй русской шутки?
Я то, из-за размеров шара не мог видеть, что мне надели на ноги, а сделав шаг, почувствовал лёгкость в походке. Но было поздно: под хохот команды я был выброшен за борт...
Упав в воду, я действительно принял вертикальное положение поплавка, но головой вниз. Все мои усилия перевернуться, были тщетны. В затухающем сознании уже начали проноситься картинки из прожитой жизни...
Дальше со слов очевидцев:
- Ты отчаянно болтал ногами, торчащими из шара. Но в этот момент все отвлеклись на Машу, у которой при падении в воду халат задрался, накрыв ей голову. Она, чтобы не утонуть, пытается сорвать его с себя. Мане это удаётся сделать, но вместе с бюстгальтером. Находясь ближе всех к моим ногам, она замечает...
Дальше рассказ Марии Павловны:
- Я вижу, как ты только что, активно болтал ногами в воздухе, теперь дрыгаешь ими, словно в конвульсиях. Понимаю ситуацию, подныриваю под тебя и переворачиваю. Ты, оказавшись головой вверх, разрываешь свои оковы. Очевидно советский пластырь, скреплявший половинки шара, размок и отклеился.
Мы с Маней были выловлены из океана и подняты на борт сухогруза.
Всю эту мистерию снимал на кинокамеру наш радист, парень из Литвы. Но по требованию Мани, за особое питание - цеппелины с салом - он уничтожил кадры с её, пышущей желанием, обнажённой грудью.
Про то, что происходило со мной, с момента, когда мы сели в катер и ступили на борт, никто не мог вспомнить, поскольку более сильным впечатлением, куда было приковано внимание всех членов команды, стосковавшейся за два месяца плаванья по зиме, была грудь Марии. От неё веяло чем-то далёким, родным.
Чуть позже я сидел на корме, под навесом, курил, отдыхая от пережитого. Рядом, молча, курили другие моряки.
Вдруг, старший механик - пожилой мужчина со звенящей фамилией Маркс и, вы понимаете, каким именем могли наградить сына его родители, отпетые коммунисты, произнёс протяжно: «Дааааа...».
Никто ничего не спросил - все понимали, что он имел в виду. На его «Даааа» отозвался лишь второй, молодой механик:
- Вот глядел я сегодня на нашу Машу и думал, что как вернёмся назад, в Питер, побухаю, конечно, недельку, не более, да завалюсь в Эрмитаж, скульптуры смотреть мраморные.
А Карл Маркс ему на это:
- А я деревенский. Как увидел, сегодня, Манены цицки, вспомнил свой дом, хозяйство, корову нашу многоудойную, ну и, конечное дело, жену да детишек. Вот мои Эрмитажи.
Остальные мужики молчали, представляя каждый своё.
Радист перед ужином показал нам отснятые им кадры нашего «Посвящения в моряки». Члены команды радостно комментировали увиденное. Но вдруг зрители притихли...
На экране, метрах в 30 от барахтающихся в воде: меня в шаре и полуголой Маши, чётко были видны три треугольника спинных акульих плавников. Как проглядели? И что могло случиться, если бы акулы те оказались проворней поварихи?
В общем, в том, что не заметили, обвинили Маню и мужскую тоску по женскому телу.
После ужина ко мне в каюту пришла Маша с куском торта в честь моего второго дня рождения, и просьбой.
- Мария Павловна, я Ваш должник, просите что хотите.
- Знаешь, если раньше, мужики судна, делали мне лёгкие сексуальные намёки, то теперь, после моего бесхалатного выступления, от домогательств не будет прохода. Ты можешь распустить слух, что мы с тобой любовники?---
- Могу, но слуху же могут не поверить…
PS.
По возвращению в Питер, организовали прощальный обед. Я и Мария Павловна, покидали это судно. Я решил стать сухопутным человеком, а Марии так понравилось в плавании, что она решила сходить замуж и стать мамой-домохозяйкой. Тост Мани был завершающим празднование, и произнесла она его, поднявшись со стула:
- Покидая наше судно, желаю вам, мужики, в будущем, чтобы Снеговик ваш стоял головой вверх, – сделав короткую паузу, добавила, - и не только на экваторе!
Предыдущая часть:
Продолжение: