— Захар Петрович, ну ты скажи мне на милость, чего ты уперся, как тот пень березовый? — молодой участковый Сергей снял фуражку и устало отер рукавом форменной рубашки потный, в красных пятнах лоб. Жара стояла немилосердная, августовская, когда воздух густ, как кисель, и звенит от мошкары.
Сергей с сомнением покосился на темную, почти черную стену елового леса, подступавшую к самой насыпи. Ему, городскому жителю, эта тишина казалась не умиротворяющей, а зловещей. Она давила на уши.
— В районе тебе комнату дают, Петрович! Сам глава администрации подписал. В общежитии ветеранов, на первом этаже. Тепло, светло, батареи — во! — Сергей показал большой палец. — Вода горячая из крана бежит круглые сутки, а не из ручья ведрами таскать. Фельдшерский пункт через дорогу. А тут что? Медвежий угол, прости Господи. До ближайшей живой души — десять верст буреломом. Случись что — кто тебе стакан воды подаст?
Захар Петрович, не спеша, снял с тагана закопченный до черноты чайник. Старик двигался экономно, без суеты, как двигаются люди, привыкшие рассчитывать силы на длинную дистанцию.
— Вода из крана, Сережа, мертвая. Хлоркой пахнет, трубами да казенным домом, — спокойно ответил он, бросая в крутой кипяток горсть сушеных трав. — А здесь она живая. Пахнет мхом, холодным камнем, талым снегом и небом. Ты попей, попей, не морщись.
Он протянул участковому кружку. Сергей взял, отхлебнул, обжигаясь, и невольно прикрыл глаза. Вкус был терпкий, сложный: там была и горечь брусничного листа, и сладость солодки, и душистый чабрец, и еще что-то неуловимое, дымное.
— Но ведь сгорел же дом-то! — не унимался участковый, возвращая кружку. — Все сгорел, подчистую! Одни уголья остались да труба печная. Как ты это пережил, я до сих пор не пойму.
— Дом сгорел, — кивнул Захар Петрович, и в его выцветших, небесно-голубых глазах на миг мелькнула тень той страшной ночи, когда треск горящего дерева заглушал лай собак. — А место осталось. И лес остался. Куда я от них? Я, Сережа, как тот старый шпальный костыль: куда забили, там и держу. Не вытащишь меня, только с "мясом".
— Ну смотри, Петрович. Я тебя официально предупредил. Протокол составил, что от переселения ты отказался. Но слушай меня внимательно: в лесу нынче неспокойно. Люди разные ходят, и не все они… с душой. Браконьеров развелось — страсть. Техники накупили, карабины с оптикой, совести — ни грамма.
— А у меня, Сергей, к чаю еще мед есть. Липовый, дикий. Будешь?
Участковый только рукой махнул, понимая, что спор проигран. Но за стол, сколоченный из толстых, отполированных временем досок прямо под навесом старого вагона, все-таки сел.
Вагон этот, цельнометаллический, зеленый, с местами облупившейся краской, из-под которой проступал красный грунт, и полустертым номером «34-бис» на боку, стоял здесь, кажется, вечность. Когда-то, лет тридцать назад, эту ветку лесозаготовителей закрыли как нерентабельную. Рельсы на основном перегоне разобрали на металлолом, а этот тупик в глухой тайге почему-то оставили. Вагон сняли с колесных пар, поставили на мощную клеть из пропитанных креозотом шпал, да так и бросили.
Для кого-то это был просто ржавый металлолом, подлежащий списанию. Для Захара Петровича — крепость, ковчег и последний бастион.
Внутри вагона царил порядок, какой бывает только у старых холостяков или людей, проживших жизнь на железной дороге, где любая незакрепленная вещь может стать причиной беды. Все по линейке. Половики домотканые, пестрые, чистые, словно только что из стирки, лежали строгой дорожкой. Стены были обшиты светлой вагонкой, отчего внутри пахло сосной.
На стене висели старинные ходики с маятником, отбивающие время гулко и торжественно: «бом-бом». Казалось, они отсчитывают не минуты, а эпохи. На маленьком столике у окна, занавешенного накрахмаленной марлей, лежала скатерть с бахромой — память о покойной жене. И здесь же стояло главное сокровище хозяина: два мельхиоровых подстаканника с тонкими гранеными стаканами. В них чай казался темным расплавленным янтарем.
Захар Петрович был человеком крепким, «двужильным», как с уважением говорили в деревне. Борода седая, густая, аккуратно подстриженная лопатой, руки широкие, в мозолях, въевшихся в кожу навечно, и старых белых шрамах. Бывший путевой обходчик, инженер-самоучка, он знал цену пути и цену остановке.
Когда год назад в деревне, что в десяти верстах отсюда, случилось короткое замыкание и его старая изба вспыхнула как спичечный коробок, он не стал биться в истерике. Он вывел скотину, отвязал собаку и смотрел, как огонь пожирает его прошлое. Потом собрал то немногое, что уцелело в дальнем сарае — инструменты, одежду, книги, взял своего верного пса Полкана — лохматую помесь лайки с дворнягой — и ушел сюда, в тупик.
Он стал егерем. Не по должности — ставку давно сократили «оптимизаторы» из города, — а по призванию сердца. Лес нельзя сократить, за ним кто-то должен присматривать.
Беда пришла в начале октября, когда тайга оделась в золото, медь и багрянец. По утрам лужи уже схватывались хрупким ледком, который звонко хрустел под сапогом. Воздух стал прозрачным, звонким, и каждый звук в лесу разносился на километры.
Сначала Захар Петрович услышал звук мотора. Чужой, надрывный, хищный рев мощного дизеля, ломающего кустарник. Потом увидел их.
Темно-зеленый подготовленный внедорожник с лебедкой и «кенгурятником» выкатился на поляну, сминая молодые елочки. Из машины вышли двое. Один — рыжий, вертлявый, с бегающими водянистыми глазками и дорогим, блестящим на солнце карабином на плече. Другой — огромный, бородатый, похожий на медведя-шатуна, но с лицом злым и скучающим. От них пахло дорогим табаком, перегаром и какой-то вседозволенностью.
Они подошли к вагону, бесцеремонно пиная аккуратно сложенную поленницу дров.
— Эй, дед! — крикнул Рыжий, не вынимая сигареты изо рта. — Есть кто живой в этой консервной банке?
Захар Петрович вышел на крыльцо. Полкан глухо зарычал, шерсть на загривке пса встала дыбом, обнажив желтые клыки. Пес чувствовал зло, как чувствует приближение грозы.
— Живые есть, — спокойно ответил егерь, вытирая руки ветошью. — А вот званых нет.
— Мы тут, дед, охотиться будем, — безапелляционно заявил Бородатый, смачно сплевывая на чистый половик у крыльца. — Места у вас знатные, глухие. Говорят, лоси у тебя тут ходят непуганые, прямо к рукам идут. Нам трофей нужен. Рога на стену.
— Охота закрыта, — отрезал Петрович. Голос его звучал твердо, как удар молотка по рельсу. — И лицензии у вас, я вижу, нет. Здесь воспроизводственный участок. Звери здесь отдыхают, молодняк поднимают.
Рыжий ухмыльнулся, подходя ближе и демонстративно поглаживая приклад карабина:
— А мы не спрашиваем, батя. Мы уведомляем. Ты, дед, сиди тихо, примус свой починяй. Мешать будешь — вагон твой случайно загорится. Проводка, знаешь ли, старая, искра... Понял?
Они ушли, оставив после себя запах несгоревшей солярки и тяжелое, липкое предчувствие беды. Захар Петрович знал этот тип людей. «Хозяева жизни». Им не нужно мясо, они не голодают. Им не нужен лес. Им нужен азарт убийства, селфи с окровавленной тушей и чувство полной, абсолютной безнаказанности.
В ту же ночь он услышал выстрелы. Стреляли дуплетом, жадно, много раз подряд. Эхо металось между стволами деревьев, пугая спящих птиц. Петрович сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он знал каждого зверя в округе по именам. Лосиху с хромым лосенком, которого он прошлую зиму подкармливал сеном. Старого секача, что рыл корни у дальнего ручья.
На утро он нашел следы джипа и кровь на пожухлой траве. Тушу они забрали, но, судя по следам, был подранок. Петрович весь день тропил раненого зверя, нашел молодого бычка, перевязал, как мог, обработал рану дегтем, но понимал: война объявлена. И это война на уничтожение.
У Захара Петровича не было оружия, кроме старой тульской двустволки, которую он никогда не поднимал на человека. Но у него был ум инженера, сметка старого путейца и знание местности.
— Силой их не взять, Полкан, — говорил он псу, сидя вечером при свете керосиновой лампы и строгая ножом острые осиновые колышки. — Против лома нет приема, если нет другого лома. А у нас лома нет. Зато есть голова. Они думают, лес — это просто деревья, дрова. А лес — это дом. А в чужом доме нужно смотреть под ноги.
Через два дня браконьеры вернулись. Они ехали уверенно, с музыкой, предвкушая легкую добычу. Но на въезде в просеку, где дорога делала крутой поворот, их джип вдруг ухнул правым передним колесом в глубокую яму, искусно замаскированную лапником и мхом.
Яма была не опасной для жизни, машину не разбила, но посадила на мост крепко. А главное — на дне ямы Петрович щедро, от души, разлил адскую смесь сажи, старого отработанного машинного масла и протухшей рыбной требухи, которую он квасил для приманки куницы.
Пока Рыжий и Бородатый, матерясь на весь лес и проклиная «старого хрыча», пытались домкратить машину и вытолкать её, они поскользнулись в этой жиже и сами вымазались с ног до головы. Запах стоял такой, что слезились глаза. В довершение всего они угодили ногами в крапивные заросли, которые Петрович заботливо «причесал» и пригнул так, чтобы обойти их в суматохе было невозможно.
Но это было только начало. Когда они, наконец, выбрались, злые и вонючие, и пешком двинулись в сторону солончаков, сработала «сигнализация». Тонкая леска, натянутая в высокой траве, дернула чеку самодельного устройства.
Раздался не взрыв, нет. Раздался резкий, утробный, пронзительный рев старого локомотивного тифона, который Петрович питал от баллона со сжатым воздухом. В звенящей тишине осеннего леса этот звук был подобен трубе иерихонской. Казалось, сам поезд-призрак несется на них из чащи.
Браконьеры с перепугу пали на землю, закрыв головы руками. Дичь, естественно, разбежалась в радиусе пяти километров, и охота была сорвана окончательно.
Они вернулись к вагону взбешенные, похожие на чертей из преисподней.
— Ты, старый урод! — орал Рыжий, трясясь от ярости. — Ты нам за это ответишь! Мы тебя уроем!
— Я ничего не делал, — невозмутимо ответил Петрович, сидя на крыльце и попивая чай. — Лес старый, карстовые пустоты, ямы случаются. А гудит… может, призрак поезда? Здесь ветка заброшенная, всякое бывает. Местные говорят — нечисто тут.
Они уехали, но напоследок Бородатый, глядя на старика тяжелым взглядом, пообещал:
— Завтра приедем с ребятами. Разнесем твою конуру по щепкам. И тебя вместе с ней. Это не угроза, дед. Это обещание. Молись.
Петрович понял: это конец. Шутки кончились. Против толпы с битами, оружием и канистрами бензина его хитрости не помогут.
Вечер опустился на тайгу тяжелым, свинцовым одеялом. Захар Петрович сидел в вагоне, слушая, как ветер шумит в верхушках сосен. Уходить пешком? Куда? С Полканом, с узлами скарба? До ближайшего жилья далеко, да и не дойдет он с его ревматизмом и больными ногами по болотам. Остаться — значит сгореть вместе с вагоном.
Взгляд его упал на черно-белую фотографию в рамке на стене: он, молодой, чубатый, стоит у новенькой дрезины-качалки, обнимая за плечи смеющуюся девушку — свою жену. И тут его словно током ударило.
Дрезина!
За сараем, под горой веток, старого рубероида и прочего хлама, стояла *она*. Та самая, на которой он когда-то объезжал перегоны, проверяя пути. Тяжелая, чугунная, советская, сделанная на века.
Петрович схватил фонарь «летучая мышь» и выбежал наружу. Полкан с лаем бросился следом.
Старик раскидывал ветки с юношеской прытью, не чувствуя боли в спине. Вот они, колеса. Ржавые, но целые. Механизм передачи — шестерни в густой смазке, смешанной с пылью. Длинный рычаг привода.
Всю ночь старик работал как одержимый. Он сбивал окалину, смазывал узлы остатками драгоценного солидола, который берег как зеницу ока. Он отбивал ржавчину молотком, подтягивал закисшие болты огромным разводным ключом, кряхтя от натуги. Полкан крутился рядом, подавая то ветошь, то просто тычась мокрым носом в щеку, подбадривая хозяина.
К первому серому свету рассвета дрезина стояла на рельсах. Тяжелая, неуклюжая, похожая на скелет доисторического зверя, но живая. Петрович погрузил на платформу самое ценное: тяжелый сундук с инструментами, свернутый матрас, запас продуктов, керосинку, самовар и, конечно, подстаканники.
— Ну что, брат, — сказал он Полкану, вытирая пот со лба грязным рукавом. — Попробуем?
Он налег на рычаг. Скрип, скрежет, стон металла… и вдруг — мягкий перестук. Колеса, нехотя, но покатились. Вагон остался позади.
Но радость была недолгой.
Метров через двести, за поворотом, путь преграждала стена. За тридцать лет заброшенности просека заросла. Молодой осинник, березки толщиной в руку, ивняк — все это стояло плотной стеной, переплетаясь ветками, создавая непроходимый барьер.
Дрезина уперлась бампером в живую преграду и встала.
Петрович опустил руки. Рычаг выпал из ладони. Топора и пилы ему не хватит, чтобы прорубить просеку быстро. На это уйдет неделя каторжного труда. А браконьеры приедут через пару часов. Он слышал этот гул в ушах — гул приближающейся беды.
Он сел на край платформы, свесив ноги, чувствуя, как отчаяние холодной, мутной волной подступает к горлу. Тупик. Теперь уже настоящий. Бежать некуда.
Захар Петрович дрожащими руками достал из кармана кисет, свернул самокрутку, чиркнул спичкой, но закуривать не стал. Огонек обжег пальцы, и он отбросил его. В лесу было тихо, неестественно тихо. Только где-то далеко треснула ветка.
Он вспомнил о своих лосях. О том стаде, которое приходило к солончаку за вагоном.
Каждую неделю, в любую погоду — в дождь, в снег, в зной — Петрович носил туда соль-лизунец. Большие, тяжелые куски серой каменной соли, которые он выменивал в деревне на грибы и ягоды. Он знал, что лосям жизненно нужен натрий, особенно осенью, чтобы пережить зиму. Он никогда не просил ничего взамен. Это была его дань природе, его арендная плата за жизнь в этом зеленом храме, его молитва без слов.
— Простите меня, лобастые, — прошептал он в пустоту, глядя на стену деревьев. — Не уберег я ваш покой. Придут злые люди. Всех побьют. Уходите в болота, глубже уходите...
Треск ветки повторился. Ближе. Громче. Потом еще раз. Словно кто-то огромный шел сквозь лес, не разбирая дороги.
Полкан насторожил уши, шерсть вздыбилась, но он не зарычал, а тихонько заскулил, виляя хвостом и прижимаясь к ноге хозяина.
Из утреннего тумана, клубившегося над землей, словно духи тайги, выплыли тени. Огромные, темные фигуры.
Лоси.
Впереди шел вожак — гигантский старый бык с рогами-лопатами, размах которых был больше метра, весь в шрамах от лесных битв. За ним — лосихи, подростки-лончаки. Целое стадо, голов пятнадцать.
Они вышли не к солончаку. Они вышли прямо на железнодорожную насыпь, туда, где стояла дрезина с замершим стариком.
Вожак остановился в десяти шагах от Петровича, раздувая широкие ноздри, выпуская облака пара. Он смотрел на старика темным, влажным, бесконечно глубоким глазом. Казалось, зверь понимал все: и страх человека, и его беду, и то, что он сейчас прощается с жизнью.
Животные вели себя странно. Обычно они осторожны, обходят железо и запах человека стороной. Но сейчас вожак фыркнул, тряхнул тяжелой головой, увенчанной короной, и двинулся вперед. Мимо дрезины. Прямо в заросли плотного молодняка, перекрывавшие путь.
То, что произошло дальше, Захар Петрович запомнил до конца своих дней как чудо.
Лоси, эти лесные великаны, двинулись по насыпи клином. Вожак шел первым, как атомный ледокол во льдах. Его мощная грудь, мышцы, перекатывающиеся под шкурой, ломали молодые осинки, как сухие спички. Рога, словно ковш бульдозера, раздвигали ветви, выкорчевывали кустарник, отбрасывая его в стороны.
Треск стоял такой, что закладывало уши. Хруст ломаемой древесины, глухой стук копыт, тяжелое дыхание зверей. Стадо шло плотно, след в след, плечом к плечу. Тяжелые копыта вбивали в землю поросль, ломали сучья, утаптывали траву и кусты вровень с землей. Они шли строго по линии путей, словно древнее чутье или память поколений подсказывали им, где под слоем перегноя и мха лежат стальные направляющие.
Петрович смотрел на это, затаив дыхание, забыв, как дышать. Слезы катились по его морщинистым щекам, но он их не вытирал. Это была не просто миграция. Это была помощь. Ответный дар. Годы заботы, килограммы соли, перетасканные на его старой спине, бессонные ночи у постели раненого лосенка — все это вернулось к нему сейчас в виде этой сокрушительной, первобытной силы, прокладывающей ему дорогу к спасению.
Лоси прошли около километра, пробив в зарослях широкий, утоптанный коридор. В конце этого коридора лес расступался, пропуская свет.
Вожак остановился там, где начинался чистый путь. Он оглянулся на застывшую вдалеке дрезину, издал низкий, трубный звук, похожий на гудок паровоза, и увел стадо в сторону, в чащу, растворившись в лесу так же внезапно, как и появился.
Путь был свободен.
Звук моторов послышался со стороны деревни, когда солнце уже поднялось над верхушками елей. Рев был злой, нетерпеливый.
Петрович очнулся от оцепенения.
— Поехали, Полкан! Вперед!
Он налег на рычаг. Дрезина, жалобно скрипнув, подалась вперед. Она шла тяжело, подскакивая на стыках, перемалывая колесами остатки веток, но она шла!
Раз-два! На себя — от себя! Мышцы спины и рук вспомнили привычную, многолетнюю работу. Дыхание выровнялось в такт движению.
Вагончик «34-бис» скрылся за поворотом, оставшись в прошлом.
Они ехали по живому коридору. Сломанные деревца еще сочились соком, острый, пьянящий запах свежей древесины и смолы кружил голову. Петрович работал рычагом как заведенный, не чувствуя усталости, только азарт. Километр пути показался ему вечностью, но в то же время пролетел мгновенно.
Внезапно деревья расступились окончательно. Рельсы, ржавые, заросшие иван-чаем, вывели их на высокий песчаный берег.
Перед Захаром Петровичем открылось озеро.
Оно было идеально круглым, как блюдце великана, наполненное небесной синевой. Вода была спокойной, зеркальной и чистой. На другом берегу, среди вековых корабельных сосен, виднелось старое, полуразрушенное кирпичное строение из красного кирпича — то ли бывшая водокачка для паровозов, то ли станционный склад времен царя Гороха.
Здесь рельсы обрывались. Они просто уходили в песок и воду, исчезая в глубине. Это был настоящий конец пути. И начало чего-то нового.
Петрович остановил дрезину. Тишина здесь была другая — не давящая, а звонкая, умиротворяющая, благостная.
Он вытер пот со лба, погладил Полкана.
— Приехали, брат. Станция Береговая. Конечная.
Но расслабляться было рано. Петрович решил осмотреть старое здание — надежное ли укрытие? Он подошел к руинам водокачки. Крыша местами провалилась, но стены были крепкие, метровой кладки.
Вдруг Полкан залаял, глядя на ржавую железную дверь в подвальное помещение.
Петрович насторожился, перехватил поудобнее монтировку.
— Кто там?
Из-за двери послышался слабый, испуганный голос:
— Помогите... Мы здесь...
Петрович с трудом отодвинул засов. Дверь со скрежетом отворилась.
В сыром подвале, прижавшись друг к другу, сидели трое. Две девушки и парень. Бледные, искусанные комарами, дрожащие от холода.
Это были студенты-биологи. Они заблудились во время практики, ушли изучать болота, потеряли карту, утопили рацию и компас. Двое суток они бродили кругами, вышли к озеру, но сил идти дальше не было. Они забились в подвал, спасаясь от ночного холода, и уже отчаялись ждать помощи.
— Дедушка... Вы настоящий? — прошептала одна из девушек, поднимая на него огромные глаза.
Появление старика на дрезине, словно волшебника из сказки, с самоваром, сухой одеждой и запасами еды, стало для них спасением. Петрович тут же развел костер, вскипятил чай с травами, достал хлеб и тушенку.
— Ешьте, детки, ешьте. Теперь не пропадем, — приговаривал он, глядя, как возвращается жизнь на их лица.
А в это время на поляне у старого вагона происходило совсем другое.
Браконьеры ворвались туда через полчаса после отъезда Петровича. Их было уже пятеро, вооруженных битами и цепями, готовых к погрому.
— Выходи, дед! — заорал Рыжий, с размаху пиная дверь вагона. — Суд пришел!
Дверь, не запертая, со скрипом отворилась.
Внутри было пусто. Исчезли подстаканники, исчезли инструменты, матрас. Исчез сам дух жилья. Осталась только холодная печка, стол да железная кровать.
На столе, прижатый чистым, вымытым блюдцем, белел тетрадный лист в клеточку.
Бородатый взял записку, щурясь, с трудом разбирая почерк, прочитал вслух:
«Лес всё видит. Лес всё помнит. Зло возвращается к тому, кто его творит, бумерангом, а добро прорастает сквозь камни цветами. Не ищите меня. Ищите совесть свою, если не потеряли совсем. Оставляю вам чай на полке, сахар и дрова сухие. Согрейтесь, если души у вас озябли. З.П.»
Браконьеры переглянулись. Злоба, кипевшая в них минуту назад, вдруг куда-то ушла, сменившись странным, липким чувством неловкости и стыда. Тишина леса давила на плечи.
— Ну и что? — буркнул один из новоприбывших, поигрывая зажигалкой. — Палить будем халупу?
— Не надо, — неожиданно тихо и твердо сказал Бородатый, глядя на аккуратно сложенные дрова у печки и банку с заваркой. — Поехали отсюда. Не по себе мне тут. Словно смотрит кто-то в спину.
Они уехали тихо, без музыки и мата, и больше никогда не возвращались в этот квадрат. Словно старый егерь своим уходом и своим прощением поставил на этом месте невидимую печать неприкосновенности.
Прошло два года.
На берегу Лесного озера (так его теперь официально называли на картах) стоял крепкий, добротный дом из светлого бруса. Старая водокачка была отремонтирована, к ней пристроили просторную веранду с видом на воду. Вокруг дома был разбит огород, цвели мальвы, а на берегу были устроены удобные мостки.
Захар Петрович, постаревший, но все такой же крепкий, сидел на веранде в кресле-качалке, вдыхая аромат вечернего чая. В его любимом мельхиоровом подстаканнике отражалось заходящее красное солнце. Но сидел он не один.
Напротив него, за столом, сидела та самая девушка-студентка, Лена, и что-то быстро печатала на ноутбуке. Рядом с ней, на пушистом ковре, играл трехлетний мальчуган, строя высокую башню из деревянных кубиков.
— Деда Захар, смотри! — закричал малыш, размахивая игрушечным паровозиком. — Поезд! Ту-ту!
— Вижу, Пашка, вижу, — улыбнулся Петрович, и глаза его лучились теплом. — Хороший поезд. Далеко пойдет. Главное, чтобы с рельсов не сходил.
Как же все перевернулось тогда, у этого озера?
Лена, которую он спас вместе с друзьями, оказалась дочерью большого человека. Её отец — крупный чиновник в управлении лесного хозяйства области, а в прошлом — тоже потомственный железнодорожник. Узнав историю о том, как старый путеец спас его дочь от голодной смерти в тайге, и увидев, в каких условиях живет этот уникальный человек, он прилетел на вертолете лично.
Увидев порядок, который навел Петрович, и услышав историю про лосей, он принял решение мгновенно. Озеро и прилегающие земли объявили зоной научного стационара по изучению восстановления тайги. Захара Петровича назначили официальным смотрителем базы и почетным лесничим с хорошим жалованием. К озеру пробили нормальную грунтовку, провели электричество.
Но главное было не в доме и не в деньгах. Лена, девушка с добрым сердцем и сложной судьбой (она одна воспитывала сына, сбежав от мужа-тирана), нашла в лице Захара Петровича того самого дедушку, которого у неё никогда не было, мудрого и надежного. А маленький Пашка души не чаял в «деде Захаре», который учил его различать птиц по голосам, вырезать свистульки из ивы и понимать язык леса.
Захар Петрович отхлебнул чай. Он был абсолютно счастлив.
Тогда, два года назад, уезжая на дрезине в неизвестность, он думал, что уезжает умирать. Что это его последний путь в никуда. А оказалось, что это был путь домой. Самый важный рейс в его жизни.
С кустов у озера послышался знакомый треск.
Лена подняла голову от экрана:
— Это они?
— Они, — кивнул Петрович спокойно. — Пришли проведать.
Из чащи, раздвигая ветки ивняка, вышел огромный лось с гигантскими лопатообразными рогами. Тот самый вожак. Он постоял минуту на берегу, глядя на освещенную веранду, на людей, пьющих чай, фыркнул, словно здороваясь, и медленно, величаво пошел к воде пить. За ним вышли остальные.
— Знаешь, дочка, — тихо сказал Захар Петрович, глядя на зверей. — Жизнь — она ведь как железная дорога. Иногда кажется — всё, тупик, рельсы кончились, впереди лес стеной и просвета нет. Хочется руки опустить. А ты не бойся. Поддай пару, нажми на рычаг, упрись покрепче… Глядишь — и стрелка переведется. Главное — рельсы смазывать. Добром смазывать. Оно, добро-то, лучшая смазка. Не ржавеет.
Полкан, лежащий у ног, согласно вздохнул и положил тяжелую голову на валенок хозяина. Ночь опускалась на озеро, была тихой и звездной, и эти звезды отражались в черной воде, как сигнальные огни далеких, счастливых станций, до которых еще ехать и ехать.