Иногда кажется, что всё рушится. Но со временем начинаешь различать в этом хаосе странный, мудрый порядок. Самые тяжёлые потери, самые тупиковые ситуации вдруг оказываются единственным путём к спасению. Хочу поделиться историей из детства, которая научила меня этому.
Мы тогда жили в Улан-Баторе. Меня сразила страшная болезнь, которую в народе называли «летучий огонь». (о том как она называется мы узнали намного позже).Я была в ужасном состоянии: глаза не открывались, лицо было покрыто коркой. Но самое страшное происходило с моими родителями. Пока я боролась в жару, они боролись с отчаянием.
Мама обегала весь город и окрестности в поисках любого лекарства, любой травы. Она приносила мази, отвары, привезённые из Китая таблетки — ничего не помогало, становилось только хуже. А потом пришёл официальный вердикт от врачей, который поверг их в ледяной ужас. Им сказали, что это не просто сыпь, а лучевая болезнь — редкая, неизлечимая и стремительно развивающаяся. Это звучало как смертный приговор. В их глазах я видела не просто страх, а слом — бессилие против чего-то неведомого и беспощадного. Их мир сузился до моей кровати и тикающих часов, отсчитывавших, как им казалось, моё последнее время.
И вот в этот самый отчаянный момент, когда надежда почти иссякла, пришло известие: умер мой любимый дедушка. К нам в дом пришли люди из посольства. Мама, которая в ту секунду пыталась чаем размочить мне слипшиеся от гноя веки, зарыдала, услышав: «Ваш отец умер». Я, ничего не видя и думая, что речь о папе, закричала от ужаса. От этого крика я рванула глазами — они открылись, и из них потекла кровь. Комната погрузилась в хаос: горе мамы, моя паника, шок людей, которые не знали, кого успокаивать в первый момент.
Эта личная трагедия стала странным, единственным шансом. Нас, вернее, меня, из-за заразной и неизвестной болезни не хотели выпускать из страны. Но смерть дедушки и тихая, отчаянная настойчивость родителей, которые уже теряли второго близкого человека, сделали невозможное. Главный врач под свою ответственность оформил документы для моей транспортировки в Москву, с заездом в Новосибирск , чтобы попрощатся с дедушкой.
Но испытания для них не закончились. В моём детском паспорте я была сфотографирована с мамой — розовощёкий здоровый ребёнок. А вживую я была похожа «на крокодила». Таможенники не верили, что это один и тот же человек. Папа, сжав зубы, снова и снова доказывал это, показывая другие бумаги, умоляя, теряя последние силы. В итоге нам дали добро, но побоялись сажать в общий самолёт — выделили отдельный.
Мы летели с пересадкой. И вот здесь — один из тех моментов, где жизнь рисует свою непостижимую геометрию. Наш самолёт летел над Новосибирском в тот самый час, когда внизу, хоронили моего дедушку. Мы физически не могли проститься с ним, мы были разделены не только расстоянием, но и всем этим ужасом болезни. Когда родные вернулись с кладбища и увидели меня, их горе удвоилось. Они, только что оплакав одного, теперь плакали над другим — надо мной. Потому что приговор врачей из Улан-Батора висел в воздухе. Их слёзы в тот день были и по дедушке, и по мне.
Наутро папа, сжав волю в кулак, повёз меня в местный кожно-венерологический диспансер — нужно было поставить отметку для дальнейшего пути. Он оставил меня в холодном коридоре, накрыв с головой стареньким пледом, будто призрак, чтобы не пугать людей, и пошёл к врачу с бумагами. Врач, пожилая женщина, настаивала: «Приведите её, я должна её видеть». Папа, на грани срыва, умолял не мучить ни её, ни меня, боясь нового удара, нового вердикта. Но она была непреклонна.
Когда она откинула ткань и взглянула на меня, то не ахнула и не отшатнулась. Она внимательно посмотрела и твёрдо сказала: «Я вылечу. Дайте мне неделю». Она уже сталкивалась с такой редкостью. Выписала простую, как тогда казалось, "синтомициновую" мазь и отправила домой.
Через несколько дней я впервые за долгое время почувствовала облегчение. Через неделю я стала узнавать себя в зеркале. Эта доктор, наша ангел-спасительница, сделала невозможное.
Теперь, оглядываясь, я вижу цепь событий с жестокой ясностью и задаюсь вопросом, который, наверное, задавали себе и мои родители.
Разве мы попали бы в тот город, в ту поликлинику, к той самой врачу, если бы не смерть дедушки? Ответ — нет. Никак. Мы летели бы «мимо», в Москву, с моим «лучевым», «неизлечимым» диагнозом и непредсказуемым исходом. Моя болезнь была замком на двери. Смерть дедушки стала тем единственным, страшным ключом, который эту дверь открыл. Его уход, эта безвозвратная потеря, буквально прорубил для меня коридор к спасению.
Жизнь поступила с нами как суровый, но гениальный хирург. Она использовала самую глубокую боль уход деда — как скальпель, чтобы иссечь другую смертельную угрозу. Она взяла одно дорогое сердце, чтобы дать шанс биться другому. Это несправедливо? Да. Это жестоко? Возможно. Но это также и потрясающе мудро в своей чудовищной эффективности. Мир не просто «заботился» — он действовал, балансируя на лезвии между жизнью и смертью, и ему пришлось переставить жертвы на своей шахматной доске, чтобы поставить мат болезни.
Этот случай научил меня главному: отчаянная ситуация — это не всегда конец. Иногда это единственно возможное начало пути к спасению. И те, кто кажется уходящими, на самом деле порой становятся мостами через пропасть, по которым мы, живые, идём дальше.
Я выжила. Я вернулась к нормальной жизни. А уже в школе, куда я пришла, полная осознания своего «особого» возвращения с того света, со мной случилась другая история. Я вытворила тогда нечто, за что мне стыдно до сих пор, — но, как ни странно, и в той ситуации позже я разглядела тот же самый мудрый и непростой узор жизни. Но об этом — в следующий раз.