1.
Помните фильм «Садко» 1952 года, эпизод прибытия русских купцов в далёкую страну, где правил коварный махараджа, погружение мореходов в колоритный круговорот загадочной восточной жизни? Именно этот момент с поправкой на эпоху я вспомнил, вступив на гладкий пол аэропорта «Ататюрк» — огромного бурлящего котла на перекрёстке мировых путей.
Ну а дальше — поездка в такси, как на машине времени, мимо стен Царьграда слева и бирюзой Мармары с лесом мачт справа. Бурлеск ароматов и витрин, органично сдобренный перекличками муэдзинов. Загадочная атмосфера седых веков, пропитавшая каждый камень. Вечером – гитарные риффы чаек, молниями влетающих из черноты в свет прожекторов над Голубой мечетью. Уютные ресторанчики на крышах домов с панорамным видом на Золотой рог, Босфор, мосты и минареты. Вкуснейшие кебабы или морепродукты под местное вино по 100 лир за ужин. Триумфальное шествие сладостей всех видов под крепчайший «туркиш чай» с привкусом веников, совершенно органичный и уместный именно здесь и сейчас. Ну и одно из главных развлечений (естественно, после угощения котиков ворованной на завтраке колбасой) – кормление многочисленных чаек с бортов бессчётных корабликов, совершающих межконтинентальные неторопливые вояжи. Покупаешь на десятку лир пяток семитов – румяных бубликов, посыпанных кунжутом, один, торопясь, будто чайка, в себя, остальные – птичкам. Птичек жалко. Но каков размах шоу!
Мне очень нравилось плыть на лодке по бухте Бебек мимо маяка среди других лодок, катеров, пароходов городских линий и шаланд с облепленными мидиями бортами, нравилось ощущать силу течения Босфора и покачиваться на волнах, поднятых проходящими рядом судами. Мне не хотелось, чтобы прогулка кончалась. (Орхан Памук. Стамбул. Город воспоминаний)
В один из первых приездов остановился в отельчике с видом на крепостную стену сада Гульхане и торчащие из-за неё голыми ветками гигантских платанов. На ветках раскачивались местные жители – крикливые попугаи и понаехи – молчаливые аистоподобные птицы с босыми ногами и выгнутыми назад шеями. Я не разделял их позитива, поскольку привёз с собой из Москвы сильнейшую боль в горле, не позволявшую даже нормально есть. Заказал в ресторанчике бутылку турецкого красного и чайник кипятка погорячее.
- Сто градусов? – улыбаясь во весь рот, уточнил официант.
- Двести – поправил я. Мой визави понимающе подмигнул.
В течение последующих трёх дней он приносил этот набор, каждый раз с серьёзной миной на лице утверждая: «Двести градусов!»
И вот на следующий год в совершенно другом ресторане, любуюсь вечерним видом на Босфор и красиво подсвеченный мост, рассматриваю меню и вдруг слышу слева:
- Двести градусов!
Поворачиваюсь и наблюдаю бутылку турецкого красного, чайник кипятка на подносе и того самого официанта с улыбкой до ушей! Воистину, турецкий профессионализм в сфере туризма превзойти невозможно.
Да, город богат на интересные встречи. Выхожу как-то из Голубой мечети и наблюдаю на площади Султанахмет ажиотаж: толпа народу, куча военных и полиции, настрой слегка возбуждённый, но не агрессивный. Полез поинтересоваться и как-то случайно вынесло меня с площади прямо к бордюру (или поребрику, уж не знаю, как эту штуку правильно здесь называть). По улице медленно, со скоростью неторопливого пешехода, проезжает процессия: полицейские машины, военные машины, неопознанные машины, а за ними остаётся пустое пространство. В центре этой пустоты – плотненький усатый мужичок среднего роста в окружении нескольких операторов с камерами. Толстяк, не торопясь, идёт, иногда подходя к толпе, что-то говоря и пожимая руки. Мне понравилось, как он это делает – одновременно с достоинством и простотой.
А, понятно, как раз проходят какие-то выборы, там и тут кучкуются разные люди и митингуют, эмоционально, но довольно мирно. Интересно, кто это? Мужичок подходит ближе, и я узнаю́ Абдуллу Гюля, собственной персоной. Президент Турецкой республики, поравнявшись со мной, вдруг свернул с центра улицы и приблизился, сканируя людей цепким взглядом. Справа от меня стоит молодой турок студенческого вида, слева – пожилой и бородатый, типичный торговец с рынка. Политик, скользнув по нам троим взглядом, на миг остановился и протянул руку деду, уважительно пожал и сказал, видимо, что-то хорошее. В этот момент дистанция между мной (типичным туристом, и вообще, мало ли что у меня на уме) и президентом была менее двух метров. Ну и дальше пошёл, как потом выяснилось – до набережной Золотого Рога, где его поджидал кортеж.
Вообще-то, Турция в плане терроризма страна не самая спокойная, курды жгут не по-детски, правительство им отплачивает той же монетой, да ещё с барышом. Спустя пару лет, на этом же самом месте у Голубой мечети случился теракт с гибелью 10 человек, а перед этим – подрыв гранаты смертницей. Но всё это было уже при Эрдогане, и именно ему удалось сделать Турцию менее комфортной.
2.
Однажды в московском метро (это было, кажется, после второго визита на Босфор) заметил вдруг прелестную девушку, читающую толстенькую книжку. Осторожно, визуально изучая незнакомку, постарался прочесть название, хоть мне и пришлось «смотреть искоса, низко голову наклоня»: «Стамбул. Город воспоминаний». Автор был прикрыт изящной кистью с длинными пальчиками, тонкий браслетик на запястье качался в унисон с вагоном.
- Простите, — обратился я, — а как зовут…автора книги, которую читает такая прекрасная девушка?
Прелестница, видимо, удивлённая столь оригинальным способом познакомиться, мягко улыбнулась и показала обложку – Орхан Памук.
- «Лубянка», следующая «Театральная» пропела трансляция и нужно было принимать решение, и оно было принято мгновенно.
- Спасибо, прощайте, до встречи в Стамбуле! – прокричал я, выскакивая из вагона и устремляясь в «Библио-Глобус» за книжкой. Так Орхан Памук стал моим добрым собеседником, старшим товарищем, кладезем философских цитат и режиссёром минорного вайба, когда таковой мне требуется. Низкий поклон тебе, добрая фея с красной ветки!
С первых строк стало ясно: это не книга, это волшебный ключ от двери, от тайного шифра, позволивший мне понять суть города. Узнаваем был не только тот город шестидесятилетней давности, чудесно показанный в фильмах вроде «Из России с любовью» (1963) или «Топкапы» (1964), но и современный мегаполис. Я не вру, вот отзыв с Литрес от Okinaga M, 2018:
«Стамбул описан в книге с такой любовью, таким трепетом, что хочется снова оказаться там, причём незамедлительно: снова побродить по его старым улочкам, почувствовать такую удивительную смесь его запахов – еды, морского воздуха, специй, старины, съесть булку на причале, прогуляться по набережной у Босфора, послушать крики чаек… перечислять можно бесконечно…»
— современный читатель узнаёт современный город в том старом описании! Воистину «изменчивый и вечный» — это не Париж, а Стамбул!
Но главное дело не в этом узнавании города, а в настроении, которое я не мог себе описать без помощи Орхана Памука. А тут всё получилось, пазл сложился, уж простите за заигранный штамп. Не буду повторять избитые фразы из рецензий, всего лишь процитирую самого писателя:
«Мне нравится, читая, грустить о том, что никогда не попасть мне в этот затерянный в прошлом мир, нравится сердиться на автора за то, что он, тоскуя о прошлом, делает вид, будто в этом мире вовсе не было зла…»
«Откуда у хлопца турецкая грусть?» — спросите вы, где мы и где Стамбул? Так он во всех нас. Он из нашей памяти, из нашего сердца. Помните фильмы Данелии «Мимино», «Кин-дза-дза», «Паспорт», да почти любой из грузинского кинематографа советских времён? Именно такая философская грустинка пробивается даже сквозь потрясающий юмор, и зритель часто не знает, плакать ему или смеяться. А что вы чувствуете, когда вам приходится бывать в каком-нибудь месте силы вашего прошлого (детства, юности), которое узнаваемо и неузнаваемо одновременно?
И я, погружаясь в книгу, перемещался в своё прошлое, в свои города. Вот, счастливый и гордый, я еду по парку у кинотеатра «Восток» на педальном автомобильчике, взятым родителями напрокат, — это Темиртау. Вот скачу галопом, испуганный, словно заяц, через широченную улицу Карла Маркса в первый класс школы №31, - это Курск. Вот, довольный, выхожу из «Детского мира» со сборной моделью эсминца в руках, и вдруг удар молнии и грома — не вижу на месте оставленного у магазина велосипеда, минского «взрослика», купленного всего две недели назад на подаренные бабушкой 53 рубля, это – Старый Оскол. А вот, в день своего 18-летия (точнее, уже в ночь), провожая девушку на Садовом кольце, долгожданно и внезапно целую её в губы, первый раз в жизни, это, как вы догадались – Москва.
С возрастом таких «мест силы» всё больше, Стамбул стал очередным. Там нет «на сердце тяжести», нет «холода в груди», там есть тепло и нежность, туда хочется приходить. Такой Стамбул, город воспоминаний, есть у каждого. Но возвращаясь туда, ты не узнаёшь тех мест, и часто не можешь принять изменений.
«Где-то есть город тихий, как сон
Пылью текучей по грудь занесён
В медленной речке вода как стекло
Где-то есть город в котором тепло»
(Роберт Рождественский)
Но не только места становятся источником ностальгии, но и времена, как тут не вспомнить о единстве пространства и времени? У Орхана Памука – это «хюзун» - тоска по утраченной Османской империи, у нас, выходцев из СССР, — печаль о былом величии и «уверенности в завтрашнем дне», а уже подрастает поколение, для которых объектом ностальгии являются куклы Барби, первая серия «Гарри Поттера» в кинотеатре или доступные пляжи Египта – благословенные времена кнопочных телефонов и доллара за 30.
Понятно, что прогресс не остановить, а кто застревает в прошлом, у того нет будущего, но как же иногда приятно погрузиться в эту сладкую боль! Будущее от нас никуда не денется, а прошлое умрёт вместе с нами, так что торопитесь ностальгировать, пока память нас не подводит.
Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди … Печалиться давайте, давайте, давайте.
Александ Величанский
И я не без греха. Дома хранится неплохая коллекция разной аудиотехники 40 – 90-х годов, я включаю иногда один из наборов (например, магнитофон «Орбита 107», проигрыватель винила «Ария», усилитель «Бриг 001», колонки S-90 - знатоки оценят), ставлю что-нибудь из 80-х и «орханю на полную катушку», заворожённо любуясь таинственным вращением катушек магнитофонных. Жизнь наполняется красками…
«Не такая уж плохая штука – жизнь, – думаю я иногда. – В конце концов, всегда можно прогуляться по Босфору». (Орхан Памук. Стамбул. Город воспоминаний)
Ностальгия – удел пессимистов и старых ковбоев, чьё лучшее время прошло и не вернётся? Последний приют «сбитых лётчиков» и прочих лузеров? Отнюдь. Ностальгия – наш Пегас и наша Муза – не зря я здесь упоминаю множество популярных цитат! Благодаря ей рождаются мои рассказы, эфир заполнен фильмами и сериалами вроде «Стиляг» или «Оттепели» Валерия Тодоровского (самого точного, на мой взгляд, трактовщика духа того времени), да и сам Орхан Памук на белом коне ностальгии лихо покорил вершины нобелевского Олимпа.
Ностальгия – мощный драйвер объединения людей. Совершенно разные люди вдруг забывают различия, предрассудки, обиды, находят «своих» как в онлайне, так и на тусовках, вроде «Легенды Ретро FM», и им хорошо вместе.
Ностальгия сохраняет нашу память и передаёт её потомкам, объединяет поколения. В финском городке Нильсия есть «Клуб любителей галифе»: по воскресеньям после полудня деды надевают галифе и начищенные сапоги, собираются кучками и перемещаются из бара в бар. Выглядит всё это очень мило и заразительно, и вот уже тридцатилетние мужики присоединяются к ним. И им тоже хорошо вместе!
Ностальгия позволяет нажить лайки и деньги, что немаловажно в условиях капитализма. ВВП всего мира составляет примерно 105 квадриллионов долларов США, и немалая часть мирового продукта основано на этой человеческой страсти. Индустрия ностальгии позволяет людям неплохо зарабатывать на жизнь, а значит – эту жизнь поддерживать и продлевать.
Советская идеология выжгла русскую ностальгию из сердец людей, уничтожила или выдавила её носителей и в результате лишилась всех преимуществ, перечисленных выше. А когда в тяжёлые времена разгара смертельной Войны вдруг про неё вспомнили, то было уже поздно. Связь времён прервалась, и получился ещё один гвоздь в гроб всей системы.
«Ностальжия, ностальжия каналья…» (Альбано и Ромина Пауэр)
3.
Однако вернёмся в Стамбул. «Какие две лиры за семит, какие 100 лир за ужин с вином, когда уличный «адана кебаб» стоит больше двухсот?» — воскликнет опытный путешественник, и будет прав. Все мои визиты состоялись давным-давно, в либерально-ванильную эпоху, которая уже никогда не вернётся. В одну реку нельзя войти дважды, и ты не тот, и река не та, но я рискнул, и вот, восемь лет спустя я снова в Стамбуле, да ещё в первый раз летом. Река оказалась действительно не та.
Новый аэропорт настолько огромен, что в нём совершенно не чувствуется бурления того кипящего котла наций. Люди, словно дрозофилы равномерно распределены по объёмам исполинского аквариума, подобно муравьям выстроены в отряды, пути которых не пересекаются, словно дроиды из «Звёздных войн» сомнамбулично движутся из точки А в точку Б. Метро подходит почти к самым дверям, а если хочешь ехать на такси, то оно везёт тебя современными хайвеями. В любом случае путешественник не увидит ни седых зубчатых стен Константинополя, ни зовущей глади Мармары, ни морских судов с чайками. Царство бездушной логистики торжествует: вышел из самолёта и зашёл в отель, никаких тебе «предварительных ласк».
Смертельный удар по главной особенности и достопримечательности Стамбула – паромному бизнесу через Босфор - нанесли ветка метро и автомобильный тоннель между Европой и Азией. Пучки артерий безжалостно вырваны с мясом и цинично брошены на свалке истории. Многовековые династии прерваны, гордые капитаны ушли в незаметные таксисты и водители автобусов. Нет, кораблики по-прежнему бороздят бирюзовые просторы, их парк обновляется, но «узок их круг, страшно далеки они от народа»! Где тот коктейль из запахов выхлопа и стука дизелей, блеска мириадов солнечных зайчиков и крика голодных чаек? Так, жалкие остатки былого золотого века, большей частью аттракцион для туристов. Весь бурный поток решительной рукой засунут глубоко в царство Аида. Логистика, логистика, казённо-холодное дитя прогресса!
«Я ковал тебя железными подковами,
Я коляску чистым лаком покрывал.
Но метро сверкнул перилами дубовыми,
Сразу всех он седоков околдовал».
(Ярослав Родионов. Песня старого извозчика)
Цифры на ценниках, как справедливо заметил мой внимательный читатель, ускакали вверх, но это понятно, объяснимо, и, в сущности – пустяк. Куда трагичнее взлетевшие цены на вход в музеи и исторические объекты, включая Св. Софию – от 25 евро. Уже не забежишь просто так поприветствовать и покормить сонных карпов в Цистерне Базилике.
В ней-то и получен внезапный и подлый апперкот под дых. Привычно набив карманы ворованными с завтрака хлебом и колбасой (колбасу успешно раздал вежливым котам), сунулся за мзду немалую в прохладное подземелье и обалдел. Рыбов не показывают, их просто нет! Во время ремонта 2017–2022 гг. понамутили дискотечной подсветочки, понаставили в воде и на суше модерновых инсталляций, включили музычку… Итог – исторический артефакт убит напрочь, загадочная атмосфера седых веков утрачена, византийский дух искоренён. И как ведь, гады, тонко, по-иезуитски всё провернули: ничего физически не уничтожено, не испорчено, все детали, присущие охраняемому ЮНЕСКО объекту на месте, но той древней Цистерны Базилики уже нет, есть современное пластиково — клубное арт-пространство. Ещё одно фиаско в череде прочих.
Хорошо, хоть коты на своём месте:)
Со Святой Софией поступили ещё жёстче. В 1935 году Мустафа Кемаль Ататюрк принял шикарное решение – сделать Айя Софию музеем. Красота решения в самом посыле – мировые история и искусство принадлежат всему человечеству в равной степени, ни одна конфессия не может иметь монополию. В итоге каждый посетитель находил там что-то сокровенное для себя, всем было светло и уютно, включая талисман современности – кошку Гли (2004–2020), с которой и я имел честь быть знаком лично. Благодаря этому, по «теории трёх лапопожатий» я в тройке с Обамой и кучей других знаменитостей.
С душевной болью воспринял я новости 2020 года о возвращении мечети в стены древнего храма и музея всемирной значимости. Религиозный фанатизм превысил здравый смысл, что становится опасной тенденций современности. Даже Гли не смогла пережить этого и ушла на радугу спустя два месяца после первого официального намаза. Ушла, унеся с собой целую эпоху. И как апофеоз мракобесия – гирлянда лампочек, натянутая между минаретами, словно величественное здание – всего лишь фон для пропаганды.
И это не железная поступь неотвратимого прогресса, как в случае с тоннелем, а возврат в мрачное средневековье, обесценивание заветов Мустафы Кемаля. Кстати, аэропорт «Ататюрк» закрыт, а новый не имеет имени. Что это, резерв для увековечивания личности нынешнего президента?
Вся эта лавина трансформаций привычного образа Стамбула обрушилась на меня в первый же день, и я уже не удивлялся накрывшей меня фирменной орханпамуковской ностальгии по прошлым временам. Этим гениальное классическое произведение и отличается от всех прочих: оно всегда находит в душе скрытые струны и нежно перебирает их тонкими пальцами, словно невидимый гитарист душной испанской ночью.
Стамбул всё больше превращается в город воспоминаний, хотя из последних сил старается сохранить свой неповторимый стиль.
«Я сюда ещё вернусь, мне бы только выбрать день» («Машина Времени»)
А чайки Стамбула летом сытые. И это - новое моё маленькое открытие.