Привет, дорогие читатели.
Сегодня у нас в фокусе — несколько человеческих историй. На первый взгляд, они очень разные: люди из разных городов, разного возраста, с разными судьбами. Но тема, которая их объединила, к сожалению, одна и очень болезненная. Это истории незрячих и слабовидящих массажистов о том, как они ищут работу.
Наши источники — их личные, подчас горькие рассказы. И мы попробуем вместе разобраться: почему так происходит? Почему отличные специалисты, которых часто считают лучшими в своём деле, годами не могут найти официальную работу?
И вот тут — поразительный контраст. Просто поразительный.
С одной стороны, массаж — это та профессия, где люди с нарушением зрения могут быть (и часто становятся) настоящими звёздами. Считается, что у них обострено осязание. Это их суперсила. Лишённый визуальной информации, мозг перенаправляет ресурсы на другие чувства, превращая кончики пальцев в высокоточные сканеры. Они буквально «видят» проблему руками — чувствуют малейшее напряжение в мышцах, различают узелки и зажимы, недоступные глазу. Это не недостаток, а уникальное профессиональное преимущество. Так было испокон веков: ещё в Древнем Китае слепых массажистов почитали как элиту, самых искусных мастеров.
И получается, что личная стойкость, талант, профессионализм — всё это разбивается о системные барьеры, предрассудки и… законы. Да, законы, которые вроде бы призваны защищать, а на деле просто строят стену.
И в этих историях мы увидим, что мотивы работодателей повторяются, будто под копирку. Давайте разбираться.
«Без объяснения причин». Челябинск
Начнём, наверное, с истории Артёма Мартынова из Челябинска. У него, казалось бы, есть всё: красный диплом по специальности «медицинский массажист», огромное желание работать, семья — жена и маленький сын, которому, кстати, тоже нужно лечить глаза.
Но Артём — тотально незрячий. И вот уже четыре года он не может найти постоянную работу.
Причём что интересно: его жену Марину, у которой есть остаточное зрение, в поликлинику взяли. А его — нет.
«Он же не сидел сложа руки», — скажете вы. И будете правы. Он пытался. В одной поликлинике, как он рассказывает, старшая медсестра была готова его взять — она видела, как он работает. Но главврач идею не поддержал. Просто сказал: «Нет». Без объяснений.
В другом месте, в детском саду, директор отказала прямо по телефону, даже не встретившись.
— Подожди, — пытаюсь я понять логику работодателя. — Жену с остаточным зрением берут, а его с красным дипломом, но тотально незрячего — нет. Это что, просто страх?
— Думаю, да. Иррациональный страх, — следует ответ. — Работодатель как-то может себе представить, как работает человек со слабым зрением: очки, лупа… А полная слепота? В его голове это — непреодолимые препятствия. Хотя мы же понимаем: для массажиста зрение — далеко не главный инструмент.
И это видно по вопросам, которые Артёму задают. Он говорит, его спрашивали: «А что, бывают слепые массажисты?» Вот это даже не предубеждение. Это — драматическое незнание. Полное отсутствие информации. И это, конечно, очень бьёт по-человечески.
Артём делится очень личным: «Я не люблю, когда говорят: "Ты же инвалид, получаешь пенсию. Зачем тебе работать?" Ужасно. Поживи на эту пенсию и посмотрите, захочется ли вам так жить. Человек ведь хочет быть полезным, а не "просиживать штаты", как я сам говорю».
«Неподходящая внешность». Подмосковье
А вот и та самая иррациональность, которая прослеживается и в другой истории. У Натальи Кузнецовой из Подмосковья. Да, она успешно работала — именно на дому, потом в салоне у знакомой. То есть там, где её знали, где ценили как специалиста.
Но стоило ей выйти, так сказать, на открытый рынок — и начались отказы.
И знаете, что там самое дикое? Причина отказа. О, да. Ей сказали: «Неподходящая внешность».
Что?! Неподходящая внешность… для массажиста? Это как вообще?
— Это классический предлог, — поясняют эксперты. — Когда нет реальных причин для отказа, но есть внутреннее предубеждение, вот тогда и появляются такие абсурдные формулировки. То есть «неподходящая внешность» — это просто код для «мы не знаем, как вам отказать легально».
Именно так. Это показывает, насколько предубеждения могут быть оторваны от реальных рабочих процессов.
И ведь это не только в массаже! Она же пыталась устроиться оператором в колл-центр. Казалось бы, идеальная работа, где важен голос, слух… И тут — стена. Работодателей, оказывается, отпугнула необходимость установить на компьютер простую программу для озвучивания текста. И всё. После этой просьбы разговор заканчивался.
Минутное дело для любого сисадмина. Вот он, страх перед неизвестным. Вместо того чтобы оценить навыки кандидата, работодатель цепляется за мнимую сложность. «О, Боже, какая-то программа, что-то менять…» И всё.
Первый барьер, который мы видим, — это просто личные, иррациональные страхи и предрассудки.
Преграда, которая даёт свободу. Самара
— Но бывает и хуже, — замечаю я.
— Куда уж хуже?
— А бывает, что преградой становится то, что, наоборот, даёт человеку независимость. Свободу. Я говорю про собаку-поводыря.
История Оксаны Серединской из Самары. Она рассказывает, что её собака Кая просто изменила её жизнь. Она говорит, что ходить с тростью и с собакой — это небо и земля. Настоящая свобода.
И собака ведь обученная, профессионал. Во время работы она просто спит под столом. Тихо. Незаметно.
И вот тут система ломается абсолютно. Потому что собака-поводырь — это же не просто домашний питомец. Это техническое средство реабилитации. Такое же, как, не знаю, слуховой аппарат.
— Да никому же не придёт в голову отказать в работе человеку в очках потому, что у клиента может быть аллергия на пластик! — возмущаюсь я.
— Абсурд? Звучит как бред. А с собакой — пожалуйста.
В частных салонах Оксане говорят про «аллергию у клиентов», в больницах — что «для собаки нет места».
И вот её фраза, которая гениальна в своей иронии: «И вот я, руководитель социального проекта с таким символическим названием "И все пути открыты", обнаружила, что меня не берут на работу из-за Каи».
Горькая ирония, да.
Но я бы посмотрела на это глубже. Для работодателя собака — это, видимо, маркер. Маркер «проблемности». То есть он не видит специалиста. Он видит «инвалида». И фокус сразу смещается не на то, что человек может, а на мнимые неудобства для других.
Кстати, Артём Мартынов, с которого мы начали, ведь тоже передвигается с собакой-поводырём. Да. Именно она и позволяет ему быть мобильным, не зависеть от жены. И получается, что инструмент, делающий его эффективным, в глазах работодателя становится ещё одним «красным флагом».
Замкнутый круг. Сначала отказывают из-за слепоты. А если бы вдруг не отказали — то отказали бы из-за собаки.
Когда защита изолирует. Бюрократический лабиринт
Хорошо, мы поговорили о предрассудках, о страхах. Но история Александра Агафонова показывает, что проблемы иногда не в людях, а в самой системе. В законах.
— О да, это настоящий бюрократический лабиринт, — киваю я.
Он — тотально незрячий массажист, хотел работать в спортивной медицине. И упёрся в документ. ИПР — индивидуальную программу реабилитации.
И это очень важный момент. У людей с первой группой инвалидности, как у Александра, в этой программе по умолчанию стоит галочка: «Необходимо специально оборудованное рабочее место». Под этим подразумеваются тифлотехнические средства: говорящие дисплеи, принтеры Брайля — то, что нужно для работы с текстом, с визуальной информацией.
Александру как массажисту это… ну просто не нужно. Для работы. Он сам над этим смеётся: «У них что, нет массажного стола или раковины, чтобы руки мыть?»
Вот-вот. Но галочка в документе стоит. И вот тут-то начинается правовая коллизия.
— Подожди, я хочу разобраться. То есть есть федеральный закон, который говорит, что ИПР носит рекомендательный характер. Человек сам решает, пользоваться ею или нет. Казалось бы, проблемы нет?
— Совершенно верно. Чёрным по белому написано: «носит рекомендательный характер».
Главврач диспансера же хотела его взять. Почему какие-то санитарные правила оказались важнее федерального закона?
— А вот это и есть наш бюрократический парадокс. На практике инспектор из Роспотребнадзора, который придёт с проверкой, будет смотреть не на федеральный закон, а на свой подзаконный акт — СанПиН. А там написано, что работодатель обязан соблюдать ИПР. И главврачу проще отказать специалисту, чем рисковать штрафами и разборками с проверяющими.
— Страх перед инспектором сильнее верховенства закона. Театр абсурда.
Но Александр ведь нашёл выход! В детскую поликлинику его взяли… просто не сказав про инвалидность. И всё было отлично. Два с половиной месяца он работал. Начальство хвалило, коллектив принял, дети его любили.
Но система его всё-таки догнала. И догнала самым, пожалуй, невероятным образом — через другую лазейку в законе.
Выяснилось, что работа медика — это вредные условия труда. Почему? Из-за так называемого биологического фактора.
— Биологический фактор — это что?
— Это пациенты.
— Подожди, я правильно понял? Пациенты? То есть его уволили, потому что работа с, например, кашляющим ребёнком считается вредной… для него как для инвалида?
— Ну, это же абсурд. Она вредна для любого человека! Ребёнок с бронхитом одинаково заразит и зрячего, и незрячего.
Конечно. Но по закону, раз условия вредные, работодатель обязан при профосмотре запрашивать полные данные о здоровье. Так и «вскрылась» инвалидность. Его уволили. Вернее, вынудили уволиться. Потому что по другому закону инвалидам первой группы нельзя работать во вредных условиях.
И вот тут его сарказм достигает пика. Он говорит: «Спасибо нашему законодательству, что оно заботится о сохранении моего здоровья. Может, оно мне заодно запретит и на улицу выходить?»
Законы, которые написаны из благих, вроде бы, побуждений — особая забота о здоровье — на практике становятся инструментом для дискриминации. Круг замкнулся.
— Да уж. И Александр сам прямо называет одну из статей Трудового кодекса «законодательно установленной возможностью дискриминации инвалидов». Его случай — это просто хрестоматийный пример того, как система, пытаясь защитить, на самом деле изолирует.
Театр абсурда, или «Потуши пожар сам»
То, что мы узнали об Александре Морозове из Москвы, — это уже другой уровень, когда человека буквально выживают с места, где он отработал 30 лет. Три десятилетия стажа. А последние 5 лет его просто не пускают на рабочее место в поликлинике. Всё началось с бытовой мелочи: он ошпарил руку чаем на перерыве. И руководство словно сорвалось с цепи, начав предъявлять заведомо невыполнимые требования. Они звучат как злой анекдот.
От абсолютно слепого человека потребовали, чтобы в случае пожара он самостоятельно нашёл очаг, раскатал пожарный рукав и помог эвакуировать пациентов. Требовать от слепого человека тушить пожар — это циничная шутка, а не официальная бумага. Или ещё: чтобы он сам заполнял всю документацию обычным плоским шрифтом. На вопрос «Как?» ему ответили: «Это ваши трудности». В итоге его отстранили «до устранения обстоятельств». То есть, пока он не прозреет. Это какой-то театр абсурда.
История Морозова вскрывает всю механику этого абсурда. Она показывает, как законы и программы, казалось бы призванные помогать, на практике превращаются в барьеры.
Жертва бумажек и предубеждения
Игорь Холод. Он ослеп в детстве из-за травмы, но не сломался. Окончил училище с красным дипломом и 20 лет проработал в Московском центре рассеянного склероза. Его пациенты боготворили. В материалах приводятся их слова: они шёпотом просили в регистратуре: «Запишите меня к слепому. Он руками видит, где у меня болит».
А история его ухода — квинтэссенция всех системных сбоев и человеческого фактора. Больницы объединили, пришла новая заведующая. И она, как сказано в одном из интервью, «просто невзлюбила» Игоря Валерьевича. Его раздражал его взгляд, направленный сквозь неё, его неспособность вести её бумажные журналы учёта. Когда в отделении началось сокращение, Холод — инвалид первой группы, которого по закону нельзя увольнять по сокращению — написал заявление «по собственному желанию». Он ушёл, чтобы спасти от увольнения своих коллег-женщин. Невероятный поступок: он пожертвовал делом своей жизни, которое обожал, ради других.
И всё из-за неприязни начальства и бумажных журналов. Получается, система предпочла отчётность рукам, которые видят боль. Это и есть парадокс в действии. Уникальный дар оказался несовместим с бюрократией. Его руки, лечившие людей, стали менее важны, чем его глаза, не могущие заполнять формы.
История Игоря Холода — о том, как система выталкивает уже работающих. Но чтобы потерять работу, её нужно сначала найти. И тут начинается не менее драматичная глава.
За всеми историями — судьбы
И вот за всеми этими историями с собаками, с законами, с абсурдными требованиями стоят совсем не ветреные, а очень земные, очень тяжёлые судьбы.
Это же не один-два случая. Вот в Якутии, например, Андрей Ильин и Андрей Петров — массажисты. На рынке огромная конкуренция, и в спа-салоны охотнее берут людей после двухнедельных курсов без медицинского образования, чем незрячих специалистов с дипломом колледжа. Просто потому что «с ними проще».
И Андрей Петров говорит очень горькую фразу: «Инвалидность первой-второй группы — это почти клеймо на любой деятельности». Это говорит человек, который хочет и может работать. А ему не дают.
Ну, а пожалуй, самый дикий случай — из истории Ивана Павлова.
— О да, «убийственный» по своей простоте. Его коллегу сбила машина. А ему сказали: «Ты тоже слепой? Тебя тоже может сбить машина».
— Это… это уже за гранью. Это даже не предубеждение. Это какой-то первобытный страх, который просто переносят с одного человека на другого. «Вы все одинаковые». Лишить работы из-за трагедии, которая произошла с другим человеком…
И какова цена всего этого? Профессиональная. Человеческая.
Вот Сергей Вашурин из Челябинска. Он боится потерять квалификацию. Работает на дому. Клиентов мало, записей в трудовой нет. А без них — как доказать свой опыт? Ему тоже отказывают, спрашивают: «А кто отчёты будет заполнять?»
Но самое страшное, что убивает эта система, — это надежду.
Есть история Владислава Волощука. Она окончила медколледж с красным дипломом. Год искала работу. Год. Вот её слова: «Веры в то, что я устроюсь хотя бы куда-нибудь, нет. Эту веру убили многочисленные отказы».
«Веру убили многочисленные отказы». Это, пожалуй, самое страшное, что мы сегодня услышали.
Человек получил диплом, он полон сил, он хочет работать… А система просто год за годом говорит ему «нет». Пока от этой веры в себя ничего не остаётся.
Это и есть настоящая цена вот этого системного сбоя. Мы теряем не просто «работника». Мы теряем мотивированного специалиста, в обучение которого, кстати, государство вложило деньги. То есть государство сначала учит, а потом создаёт условия, в которых применить эти знания невозможно.
Эти люди… Они ведь не просят чего-то сверхъестественного. Они просто хотят работать.
Что же такое «защита» на самом деле?
Все эти истории, конечно, складываются в одну большую и очень грустную картину. Картину, где высококлассные специалисты просто упираются в стену. А стена эта сложена из кирпичей предрассудков, бюрократии и — да — законов. Законов, которые, стремясь защитить, по факту изолируют.
И что же такое тогда на самом деле «защита» и «создание условий»? Хороший вопрос.
Сегодня тема зачастую сфокусирована на формальном соблюдении каких-то жёстких, универсальных правил. Она не учитывает ни здравый смысл, ни возможности конкретного человека.
У всех историй финал очень простой. И его лучше всех, по-моему, сформулировал Александр Агафонов. Это, наверное, ключевая фраза всего нашего разбора:
«Лучшее, что могут сделать, — просто не мешайте. Не мешайте работать».
Да. И кстати, в одном из источников упоминается, что Александр и его коллеги создали петицию, чтобы изменить это законодательство. И это наводит на финальную мысль для размышления.
Вот когда личных усилий, даже высокой квалификации недостаточно, чтобы пробить эту стену, какой шаг самый эффективный? Идти в суд, создавать прецеденты? Или вот такие общественные кампании, петиции? А может, нужно что-то совсем другое?
Как нам, как обществу, перейти от этих благих, но неработающих правил к реальной, живой инклюзии? К ситуации, где «золотые руки» будут востребованы не как миф, а как реальность. Где не нужно будет выбирать между собакой-поводырём и работой. Где диплом и навыки будут значить больше, чем галочка в программе реабилитации.
Этот вопрос мы оставляем открытым. Для работодателей, для законодателей, для каждого из нас. Потому что стена, о которую разбиваются эти истории, построена не где-то далеко. Она — здесь, среди нас. И разбирать её придётся тоже нам. Кирпичик за кирпичиком. Начиная с простого: увидеть в незрячем массажисте прежде всего — массажиста. Специалиста. Человека, который хочет и может быть полезен.
А его руки… его руки и правда могут быть золотыми. Если им дадут шанс это доказать..