История Маугли — мальчика, который вырос среди волков и затем без особых потерь вернулся в человеческий мир, — звучит красиво и утешительно. В ней есть всё, что мы любим: вера в природную доброту человека, универсальность разума и почти магическую способность догнать упущенное. Но если отложить книгу Киплинга и посмотреть на реальные судьбы детей, выросших без людей, картина становится куда менее романтичной. И, честно говоря, гораздо более тревожной. Реальная наука — нейробиология, лингвистика, психология развития — довольно жёстко объясняет, почему человек вне общества не просто отстаёт, а теряет саму возможность стать человеком в полном смысле этого слова.
Интерес к этому вопросу возник не вчера. Люди задавались им тысячелетиями. Уже в седьмом веке до нашей эры египетский фараон Псамметих Первый решил выяснить, каким был самый первый язык человечества. Его логика была проста и по-своему наивна: если изолировать младенцев от любой речи, они якобы заговорят естественным языком. Детей воспитывали в полной тишине, и когда один из них произнёс нечто похожее на слово, фараон решил, что это и есть ответ. Сегодня мы понимаем, что это был обычный детский лепет, которому просто придали смысл задним числом. Но сам факт эксперимента говорит о многом — уже тогда интуитивно чувствовали, что язык и общество играют в развитии человека ключевую роль.
Через почти две тысячи лет похожую попытку предпринял император Фридрих Второй. Его эксперимент оказался ещё более жестоким. Младенцев кормили и ухаживали за ними, но кормилицы не имели права разговаривать с детьми, улыбаться им или как-то эмоционально взаимодействовать. Результат был катастрофическим: дети не выжили. Современники писали, что им не хватало не еды и не тепла, а человеческой радости — жестов, интонаций, живого отклика. Сегодня такой опыт назвали бы не просто неэтичным, а немыслимым. Американский исследователь Роджер Шаттак позже назовёт подобные попытки запретным экспериментом: чтобы проверить, насколько человеку нужно общество, приходится сначала его у него отнять.
К счастью, современная наука больше не ставит таких опытов намеренно. Но жизнь, к сожалению, иногда делает это сама. Один из самых ранних и хорошо задокументированных случаев произошёл в начале девятнадцатого века во Франции. Зимой 1800 года в лесу неподалёку от Родеза нашли мальчика лет двенадцати. Он был голый, не говорил, передвигался странно — почти как животное — и явно не понимал, что происходит вокруг. Его назвали Виктором. Судьбой мальчика занялся врач Жан-Марк-Гаспар Итар, который в течение пяти лет пытался шаг за шагом приобщить его к человеческому миру.
Результаты этой работы часто интерпретируют неправильно. Да, Виктор кое-чему научился: он распознавал слова, понимал простые инструкции, пользовался карточками, чтобы выражать базовые желания. Но речи так и не появилось. Самое важное — у него не было проблем со слухом. Он прекрасно реагировал на звуки природы, шум и лай собак. Человеческая речь для него просто не складывалась в смысл. Тогдашний психиатр Филипп Пинель решил, что Виктор был умственно отсталым с рождения. Сегодня эта версия вызывает серьёзные сомнения. На теле мальчика были следы насилия, включая глубокий шрам на горле. Гораздо вероятнее, что ребёнка жестоко изолировали намеренно, а его отсталость стала следствием, а не причиной.
Прошло больше века, и можно было бы надеяться, что подобное осталось в прошлом. Но в 1970 году история повторилась — уже в центре Лос-Анджелеса. Девочку по имени Джини случайно обнаружили социальные службы. Почти тринадцать лет она провела запертой в комнате, привязанной к детскому горшку. Отец запрещал ей издавать звуки и наказывал за любое нарушение тишины. Когда Джини нашли, она не умела нормально ходить, почти не говорила и вела себя так, словно мир людей был для неё чужой территорией.
Этот случай стал поворотным моментом для науки. До этого гипотеза о так называемом критическом периоде усвоения языка существовала в основном в теории. Суть её проста: мозг ребёнка способен полноценно освоить язык только в определённое окно развития — примерно до начала полового созревания. Джини дала возможность проверить это в реальности. Она действительно научилась использовать слова, могла соединять их в короткие фразы, но дальше дело почти не продвинулось. Грамматика — та самая невидимая система, которую дети обычно осваивают между делом, — так и не сформировалась. Её речь напоминала телеграммы: короткие, обрывочные конструкции без связей и времён.
Нейрофизиология добавила ещё один важный штрих. Языковую информацию мозг Джини обрабатывал в правом полушарии, тогда как у большинства людей за это отвечает левое. Похоже, что в отсутствие речевого опыта в раннем возрасте мозг просто перепрофилировал эти зоны, а позже был вынужден искать обходные пути. Рабочие — но не оптимальные.
Пример Оксаны Малой из Украины часто приводят для сравнения. Она попала в изоляцию позже — примерно в три года — и до этого успела получить минимальный человеческий опыт. Пять лет, проведённые среди собак, сильно изменили её поведение, но не стерли всё полностью. После долгой реабилитации она смогла говорить, пусть и с заметными особенностями. Это как раз тот случай, который подчёркивает, что решающим фактором является не сам факт изоляции, а её время и длительность. Современная нейробиология хорошо объясняет, почему так происходит. В первые годы жизни мозг буквально переполнен возможностями. Он создаёт нейронные связи с невероятной скоростью, ожидая определённого опыта — речи, лиц, эмоций, ответов на свои действия. Если он не приходит, связи не закрепляются. Потом начинается своего рода уборка: всё неиспользуемое удаляется. Этот процесс нельзя просто отменить позже, как нельзя вернуть зрение глазу, который не получал стимулов в критический период — классические эксперименты с котятами Хьюбела и Визеля это наглядно показали.
Психология добавляет к этому ещё один слой. Лев Выготский говорил, что высшие психические функции не возникают сами по себе, а формируются в совместной деятельности, через язык, знаки и правила. Без этого человек остаётся на уровне непосредственных реакций — умных, иногда изобретательных, но принципиально ограниченных. Язык здесь играет роль не просто средства общения, а инструмента мышления. Через него мы учимся планировать, размышлять, осознавать себя.
Дети-маугли — это не экзотическое исключение. Подобные случаи происходят и сегодня, в самых разных странах. И каждый раз они напоминают об одном и том же: человеческое в человеке не гарантировано. Оно возникает только в контакте с другими людьми и только тогда, когда этот контакт происходит вовремя. Поэтому Маугли Киплинга остаётся красивым мифом. Реальные истории куда строже и честнее. Они показывают, насколько хрупки язык, мышление, эмпатия — всё то, что мы привыкли считать естественным. Человек становится человеком не в одиночку и не благодаря абстрактной природе, а в диалоге. И если он не состоялся в нужный момент, позже его уже почти невозможно начать с нуля.
***
Журнал Hospital: военные медики.
Автор: Аркадий Штык.
Поддержите нас, подпишитесь на канал.
Спасибо за лайк!