При Петре I жители Москвы и Петербурга в первый раз увидели зимой на улице настоящие деревья, наряженные сладостями. Тогда никто не говорил «ёлка», в указе значилось «украшать дворы ветвями», но купцы быстро уловили фокус: поставить перед лавкой живую ель в кадке – значит, привлечь покупателей. Люди останавливались, тянули руки к апельсинам и пряникам на ветках, а на следующий год спрашивали голландцев, где купить «то самое праздничное дерево». Так ель постепенно перебралась из переулка в парадные комнаты, хотя первые экземпляры были крошечными – по метру высотой, потолки-то невысокие.
Почему ель, а не сосна или клён? У славян она долго считалась «диким» деревом: срубишь – нечисть разгуляется. Но у финно-угорских народов ель была «мировым столбом»: ветви упираются в небо, корни – в ад, а человек, обняв ствол, может загадать и быть услышанным. Когда в XVIII веке дворянские дети стали водить хороводы вокруг украшенного дерева, крестьяне кривились, но узнавали своё: песни другие, а суть та же – звать свет, лад и урожай. К тому же ель зимой пахнет свежей, на морозе не роняет иголок и стоит до самого Крещения, поэтому её выбор объясняется просто: не скинет зелёный наряд, пока праздники идут.
Чем украшали: от сушёных яблок до гагаринских шаров
Первые домашние ёлки украшались тем, что не портилось и блестело. Сушёные кольца яблок нанизывались на льняную нить и крутились, как бусы. Орехи заворачивали в фольгу от чайных коробок; кусочки цветной бумаги скручивали трубочками и надевали на свечу – получалась «ракета» с искрами. Конфета была редкостью: одна карамель на зелёной ленте висела всё Рождество, её аккуратно снимали и клали ребёнку под подушку взамен подарка, а саму конфету доставали на Водохреще, разламывали на мелкие кусочки и ели долго, по крошке, чтобы вкус не кончался.
В XIX веке ёлка превратилась в театр. Графини заказывали в Мурано шары с крошечными гондольерами внутри, а купеческие жёны щеголяли «сахарным зоопарком» – ручная работа: каждый карамельный петушок сидел в собственной бумажной клетке. В провинции всё проще: хлеб-соль на красной ленте, пучок полыни на вершине «от сглаза» и чесночные стрелки между ветвями – «чтоб нечисть не шушукалась».
Советская власть сначала запретила ёлку как «реликт поповщины», но в 1935 году в «Правде» напечатали статью «Давайте устроим детям праздник!» – и дерево вернули, только переименовали. Теперь это была «новогодняя» ёлка, а не рождественская. На стеклозаводах делали шары с танками, тракторами и ракетами, а вместо ангела на вершину ставили красную звезду. В коммуналках на потолке висела «малютка» – ветка, привезённая из леса пионером, который с утра стоял в очереди за электричкой и после обеда бежал с рюкзаком к подножью, чтобы успеть до наступления темноты.
После войны технологии рванули вперёд. В 1950-х научились заливать стеклянные шары изнутри серебряным раствором: получалось зеркало, и даже простая ёлка в коммуналке отражалась, как в хрустальном дворце. В деревнях же продолжали ставить дерево прямо на пол, притапливали его к гвоздю, устланному мешковиной, а вместо гирлянды ставили под корень «керосинку» с красным стеклом – огонь подсвечивал ветви изнутри, и комната наполнялась тёплым рыжим светом, который дрожал, как дыхание леса.
Сегодня в магазинах продают ёлки из полиэтилена и гирлянды с пультом, но в каждой второй квартире всё ещё можно найти старый картонный чемодан, где на ватке лежат два шарика 1963 года с Гагариным и надписью «Союз». Бабушка вынимает их, внучка вешает и спрашивает, кто это в шлеме. «Наш ангел, – отвечает старушка, – только он полетел не в небо, а в космос».
Внучка смеётся: «Ангелы в шлемах — это что-то новое». Но бабушка уже достаёт из того же чемодана ещё один пакет: в нём вата, аккуратно пропитана нафталином, и в этой вате — фигурка снежинки, вырезанная из спичечного коробка. На ней карандашом написано «1968 год — с Новым годом, Лене!» Бабушка гладит её пальцами и говорит: «Это твой дед мне подарил, когда мы ещё не были женаты. Он тогда в армии служил, и мне в письме прислал. Говорил: “Повесь на ёлку — и будет нам счастье”». Внучка смотрит на эту снежинку и вдруг понимает, что вот оно — настоящее волшебство: не в мигающих огнях, а в том, что кусочек картона, вырезанный когда-то грубыми солдатскими пальцами, до сих пор не выбросили, а хранят, как реликвию.
На столе уже стоит новая ёлка — искусственная, с встроенной подсветкой и дистанционным управлением. На ней висит всё: и пластиковые сосульки, и стеклянные шары с Советским Союзом, и маленький космонавт, который светится, как звезда. Но внучка аккуратно втыкает в самое сердце деревца спичечную снежинку и улыбается: «Теперь и у нас будет счастье». Бабушка кивает, будто этот картонный кусочек — настоящий оберег, который загадывал и тогда, в сорок пятом, и сегодня продолжает работать.
Потом они достают ещё один пакет. В нём — старая фотография: новогодний вечер, тесная коммунальная кухня, на стене чугунка, по сторонам вешалки с пальто. По середине — маленькая ёлка на табуретке, а вокруг неё трое детей в валенках и ватниках. Один из мальчиков — это дед, лет двенадцать, с каштановыми глазами и улыбкой до ушей. На фото он держит в руках тот самый кусочек сала, который, по легенде, должен был привлечь «зимнего деда». Бабушка показывает фото и говорит: «Он потом рассказывал, что тогда под ёлкой нашли не сало, а два мандарина и книжку “Тимур и его команда”. И всё — бесплатно. Он до конца жизни верил, что это были настоящие волшебники, просто в штатском».
Внучка прислоняет фото к стволу ёлки, будто это тоже украшение. И теперь, когда в полночь за окном зажигаются салюты, а в квартире гаснет свет — остаётся только мерцание гирлянд и отражение старой фотографии в стекле — она чувствует, что праздник не в магазинных украшениях. Он в том, чтобы каждый год доставать из коробки не только новые игрушки, но и старые, потрёпанные, с историей. В том, чтобы вешать картонную снежинку рядом с космонавтом. В том, чтобы рассказать соседскому мальчугану, почему на вершине у нас не ангел и не звезда, а просто старая лампочка от холодильника, которую дед когда-то выкрутил и вставил в ёлку «ради цвета».
И когда гости уходят, а бабушка укладывается спать, внучка выключает все огни, оставляя только эту лампочку. Она горит тускло-зелёным, как лес в глубокую ночь, и тогда в тишине слышно, как в квартире живёт память: шорох мешковины, запах нафталина, тихий смех ребят на старой фотографии. И понимаешь — ёлка для нас не просто дерево. Это лесное радио, которое передаёт сигналы из прошлого: «Мы тут были. Мы вас ждали. Мы вам верим».