Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки –
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!
Александр Галич. Петербургский романс.
1917 год, октябрь. В своём доме на Невском сидит барыня, внучка декабриста. Услышав шум на улице, спрашивает слугу, что там происходит.
– Барыня, революция там! – отвечает тот.
– О, замечательно! – радуется барыня. – Мой дед мечтал о революции!
А чего хотят революционеры?
– Они хотят, чтобы не было богатых.
– Странно, – задумчиво произносит барыня, – а мой дед хотел, чтобы не было бедных.
Поведения благородного
Вот как хотите, а ни одно значимое событие в России не обходится без Тихвина. Или тихвинца.
Был тихвинец в тот день и среди восставших.
![Н. А. Бестужев. Портрет Арбузова А.П. Бумага, акварель. 1830-е г.. Государственный Исторический музей [Изоматериал]. Москва: Изобразительное искусство, 1975. 1 открытка : цветной офсет. Тираж 35000 экз. А06995-75, 3 коп. Набор "Портреты декабристов". Оригинал портрета Бестужева погиб,](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/271828/pub_69499af9519c0b037e7cf436_6949a4a3b087b0040b463a1c/scale_1200)
Антон Петрович Арбузов родился в 1797 (1798) году в семье отставного поручика, мелкопоместного дворянина Тихвинского уезда Новгородской губернии Петра Арбузова, женатого на Н.Н. Завьяловой. За его отцом, умершим до 1826 года, числилось 50 душ крепостных. 12 февраля 1810 г. Антон определён в Морской кадетский корпус. Брат Егор тоже станет моряком. 7 июня 1812 года Антону Арбузову было присвоено звание гардемарина. 21 июня 1815 года получил первый офицерский чин военно-морского флота – мичман. С 1812 года до ноября 1819 года его служба проходила в плаваниях по Балтийскому морю. 20 ноября 1819 года Арбузов переведён для дальнейшего прохождения службы в Гвардейский морской экипаж, прославившийся в боях с армией Наполеона. 27 февраля 1920 года получил звание лейтенанта. Считал своим наставником Василия Петровича Зенбулатова (флота капитан-лейтенанта; капитана 2-го ранга). Участвовал в практических плаваниях на судах Балтийского флота: в 1823 году – на фрегате «Проворный» к берегам Исландии и в Англию, и в 1824 году – на шлюпе «Мирный» в Росток (Германия).
О плавании на фрегате «Проворный» рассказал Александр Петрович Беляев.
Приведём только те фрагменты, в которых упоминается наш основной герой.
«В этот же 1823-й год гвардейский экипаж посылался в практическое плавание к острову Исландии на 44-х пушечном фрегате "Проворный", на который был назначен младшим офицером и я. Командиром или капитаном фрегата был капитан 2-го ранга Алексей Егорович Титов. Первым лейтенантом был Михаил Николаевич Лермонтов, вторым – Алексей Петрович Казарев, кругосветный моряк, с георгиевским крестом за 18 кампаний, третьим – лейтенант Арбузов. Младшими офицерами были лейтенант Борис Андреевич Бодиско, лейтенант Бландо, и прикомандированный адъютант морскаго министра Моллера, мичман Михаил Андреевич Бодиско и я».
«Вахтенный лейтенант Арбузов не настолько был опытным моряком, чтоб предвидеть, что шквал будет необыкновенный и что нужно было закрепить все паруса, кроме нижних. С этой поры нашим капитаном овладел такой страх, что он, несмотря на самый благоприятный ветер, к вечеру всегда приказывал убирать все лишние паруса, оставляя на всю ночь под одними рифленными марселями, что сильно замедляло наше плавание и возбуждало ропот всех офицеров. После этого шквала мы пошли ещё два дня и, наконец, достигли Копенгагена».
«Подходя на траверз Ферарских островов, которых силуэт открылся вдалеке, ветер стал свежеть и, наконец, обратился в бурю. Качка была страшная, все почти офицеры подверглись морской болезни и только нашей вахты офицеры Арбузов и Бодиско выдержали, и я в том числе. Исландия открылась нам миль за сто; это было на разсвете. Сначала она представилась нам в виде облаков, и нужно было вглядеться с большим вниманием, чтобы убедиться, что это земля, а не облака, с которыми так знакомы глаза моряков. К полудню обозначилась огнедышащая Гекла, которая в это время пламени не извергала, а только чёрный дым поднимался из ея жерла над горизонтом. (А.П. Беляев. «Воспоминания о пережитом и перечувствованном. 1805–1850»).
За время службы на флоте Арбузова аттестовали так: «Поведения благородного, в должности исправен».
Перед молодым флотским офицером, не лишённым способностей, открывалась широкая перспектива дальнейшего продвижения по службе. Но уже в этих плаваниях молодой лейтенант думал об изменении жизни в стране к лучшему, строил планы создания тайной организации и искал в среде флотских офицеров своих единомышленников.
«Чем сильнее действовала реакция, тем неудержимее было в умах противодействие. Особенно это заметно было в гвардии, где недовольных было множество, да иначе и быть не могло, потому что недовольных составляли все почти мыслящие образованные люди, которые не могли не видеть всех безобразий тогдашняго порядка вещей. Солдатская же служба того времени лучше всего обрисовывается одной солдатской сказкой: солдат продал свою душу чорту, чтобы он выслужил за него срок; но вот скоро чорту в солдатской шкуре от палок, розок и солдатской службы пришлось так жутко, что он бросил ранец, ружье, сумку и кивер к ногам солдата и отказался от его души, только бы освободиться самому от службы. Это мне разсказывал старик солдат.
Наш кружок свободомыслящих, разумею собственно тот кружок, в котором сосредоточивались наши разсуждения, мечтания, впоследствии так хорошо послужившия к нашему осуждению, был очень не велик. Один из наших офицеров гвардейскаго экипажа, лейтенант Арбузов, разделял тогдашнее свободное наетроение; но так как он был очень суроваго характера и его мнения всегда были крайними до пошлости во всём, то мы, согласные с ним в заветных желаниях и надеждах когда нибудь увидеть своё отечество свободным, благоустроенным и счастливым, расходились с ним в его крутых мерах, восхваляемых им во французской революции и всех насильственных янычарских переворотах. Другой наш собеседник был лейтенант Д.И. Завалишин, товарищ мой по выпуску…» (А.П. Беляев.)
Не позднее весны 1824 года лейтенантом Антоном Арбузовым и мичманом Александром Беляевым. было создано тайное революционное «Общество Гвардейского экипажа».
«Среди офицеров Измайловского, Финляндского, Кавалергардского, Московского и Гренадерского полков было немало членов Северного общества; эти полки и должны были составить основные силы восставших. Но Измайловский, Финляндский и Кавалергардский полки не удалось вовлечь в восстание. А из гвардейских моряков в Северное общество вступил лишь лейтенант Антон Арбузов – да и то за несколько дней до восстания. Между тем экипаж оказался лучше подготовленным к выступлению, чем другие гвардейские полки. В чём же причина этого? Лишь недавно удалось установить, что задолго до восстания в Гвардейском экипаже возникло самостоятельное декабристское общество».
Александр Шешин. Декабристы гвардейского экипажа // Смена, 1982, сентябрь, №1330.
https://smena-online.ru/stories/dekabristy-gvardeiskogo-ekipazha?ysclid=mjh98qr940356426287
Руководители моряков-гвардейцев написали «статуты», определявшие цель тайной организации, обдумывали планы государственного переворота, вели агитацию в среде матросов Гвардейского экипажа. «Свобода в обществе и равенство да будут нашим уделом», – гласил первый параграф устава. Общество должно было состоять из людей, «твердых в нравственности».
А.П. Арбузов вынашивал идею ареста императора при посещении кораблей Балтийского флота и отправки царской семьи в одно из германских государств или в Соединенные Штаты Америки. В то же время он переоценивал своё влияние на офицеров флота, будучи убеждён, «…что если бы достаток позволил ему издерживать две тысячи в год, то он в Кронштадте набрал бы людей сколько хотел, ибо знает Кронштадт и как в нём действовать». [Шенин А.Б. «Морская управа» Северного общества // Вопросы истории. 1979. № 2. С. 127.] В начале декабря 1825 г. Арбузов был принят в Северное общество. Зная о существовании других тайных обществ, А.П. Арбузов старается установить с ними связь. Он пытается встретиться с К.Ф. Рылеевым. (Заметим, что в 1825 году М. Кюхельбекер, Н. Бестужев и А. Арбузов собирались в кругосветное плавание на корабле Российско-Американской компании.) За несколько дней до восстания Николай Александрович Бестужев, капитан-лейтенант 8-го флотского экипажа, принял А.П. Арбузова в Северное общество. [Шенин А.Б. Там же. С. 115.]
«После присяги Константину, от Арбузова мы услышали, что в России были свои тайныя общества, которыя ждали только случая, чтобы начать действовать; Завалишин также знал об этом, но он не входил с ними в сношение; он, как говорил нам, имел в виду нечто более серьезное, хотя и более отдалённое. Арбузову он не сообщал о своем ордене и при нем никогда не упоминал об нём» [«Ордене восстановления»]. (А.П. Беляев.)
Но известно, что в 1825 году Арбузов был принят Завалишиным в Орден восстановления,
А.П. Беляев отрицает подготовленность Гвардейского экипажа к восстанию.
«Беседы наши делались лихорадочными по волнению, которое возбуждало в нас ожидание чего-то. В это время Арбузов как-то вошёл случайно в сношение с кем-то из членов общества, когда уже присягнули Константину, и тут он узнал, что давно уже существует тайное общество, которое имеет своих членов во всех полках гвардии, а также в армии; что члены его в настоящее критическое время часто собираются на совещания и разсуждают, как начать действовать. Арбузов заявляет им, что гвардейский экипаж будет готов на всё в нужную минуту, что офицеры все почти готовы действовать за свободу и все это была полная ложь, потому что, если между офицерами и были мыслящие люди, которые сознавали, что порядок вещей в государстве очень нехорош и что нужно и желательно его изменение, но никто не имел понятия даже о существовании общества, никто не готовился ни к чему и даже не воображал себе, чтоб могло быть что нибудь».
Тем не менее Арбузов активно участвовал в подготовке восстания. В том числе, принимал участие в совещании 12 декабря на квартире Е.П. Оболенского.
«Особенно активен был лейтенант Арбузов, придерживавшийся республиканских убеждений еще до вступления в Северное общество. На совещаниях у Рылеева он ручался за триста – четыреста моряков и в течение последних дней перед 14 декабря "делал солдатам неблагонамеренные внушения". Участвуя в совещаниях у Рылеева, он детально знал о плане выступления. "Зная любовь и доверенность к себе солдат гвардейского экипажа", он уверен был в возможности поднять матросов. Вдумываясь в скупые данные о характере агитации Арбузова, обращаешь внимание на то, что она шла несколько дальше обычного. 12 декабря, призвав к себе фельдфебеля Боброва (Арбузов сознается в четырехкратной с ним беседе), Арбузов говорил о необходимости отказаться от второй присяги (с ироническими словами: "Куда же денем другого царя"), о выходе на Сенатскую площадь, о том, что там будут ожидать гренадеры и финляндцы и "мы все вместе возьмем завещание покойного государя, по коему нижним чинам назначено только 12 лет службы, и предпишем свои законы".
Тут налицо прямое указание на гораздо более широкую агитацию и на прямые разговоры с матросами о конституции, о «своих законах». Говорилось матросам прямо и о том, что рота Арбузова зайдет за соседним Измайловским полком. Фельдфебелю Боброву было велено не более и не менее как объявить все это среди матросов экипажа, "хорошим и надежным людям". Кроме всего изложенного Арбузов, по собственному сознанию, говорил фельдфебелю какие-то слова, "повторить кои" он "не в состоянии ни письменно, ни словесно". Фельдфебель Бобров передал слова лейтенанта матросам и даже явился к нему с рапортом о выполненном поручении». (М.В. Нечкина. День 14 декабря 1825 года. Изд. 2-е. 1975.)
О планах рассказывают по-разному.
«– Выведя измайловцев из казарм, мы пойдем с ними к московцам, – продолжал Рылеев, – и, увлекая одни воинские части примером других, будем направлять их на Петрову площадь. Как ваша рота, Сутгоф?
– Я непременно приведу ее на площадь, – по-военному вытягиваясь перед Рылеевым, отвечал Сутгоф, ротный командир лейб-гвардии гренадерского полка. – Мы с лейтенантом Арбузовым займём дворец. Я был нынче в Морском экипаже и удостоверился в полной готовности людей следовать за своими командирами». (Мария Марич. Северное сияние).
Из показаний А. Бестужева: «Якубовичу с Арбузовым, выведя экипаж, идти поднимать Измайловский полк и потом спуститься по Вознесенской на площадь».
Из показаний Рылеева: «Дворец занять брался Якубович с Арбузовым, на что и изъявил свое согласие Трубецкой». (В 6 часов утра Якубович «отказался от сего поручения»).
Трубецкой сознался в этом также лишь на последней очной ставке, признав правильность свидетельства Рылеева.
Петру Бестужеву «удалось проникнуть в казармы гвардейского морского экипажа. Он предупредил Арбузова об изменении плана, подтвердил, что, несмотря на отказ Якубовича, все начинается, уверил, что сменяющий Якубовича Николай Бестужев сейчас явится. Связь со штабом у гвардейских моряков была восстановлена, дух поднят, разрыва событий не произошло». (М.В. Нечкина. День 14 декабря 1825 года. Изд. 2-е. 1975.)
14 декабря Гвардейский экипаж вышел на площадь.
Хотя и тут есть разница в изложении событий.
«…Часов в 10 на Гороховом проспекте, вдруг раздался барабанный бой и часто повторяемое "ура". Колонна Московского полка со знаменем, предводимая штабс-капитаном князем Щепиным-Ростовским и двумя Бестужевыми, вышла на Адмиралтейскую площадь и повернула к Сенату, где построилась в каре. Вскоре к ней быстро примкнул Гвардейский экипаж, увлеченный Арбузовым, и потом баталион лейб-гренадеров, приведенный адъютантом Пановым и поручиком Сутгофом» [Верные сыны отечества: Воспоминания участников декабристского движения в Петербурге. – Л., 1981. – С. 334.].
«Около 11 часов, для приведения к присяге был построен Гвардейский морской экипаж, агитацию в котором успешно вели лейтенант А.П. Арбузов и другие члены тайного общества, тоже делая упор на наличие завещания покойного государя, "по коему нижним чинам назначено только 12 лет службы". В результате примеру младших офицеров экипажа, отказавшихся присягать Николаю, охотно последовали все матросы. Их решимость не присягать Николаю не поколебали уговоры бригадного командира Шипова».
Располагался Гвардейский морской экипаж в Коломне, на Екатерингофском проспекте в доме № 20. Офицеры экипажа жили на том же проспекте, в доме № 55.
Создавшееся междуцарствие сосредоточило внимание заговорщиков на Сенате.
Это было учреждение, которое пользовалось, по мнению декабристов, особым авторитетом среди народа. Свидетельство Арбузова: «Сенат чорной народ полагает более государя».
Матросов на площади встретил Оболенский, начальник штаба восстания. Лейтенант Е. Мусин-Пушкин и лейтенанты М. Кюхельбекер, А. Арбузов, увидев Оболенского, закричали «Ура!» и «представители батальону как старшего начальника над оным».
Часть матросов имела боевые патроны и зарядила ружья. Арбузов: «Приказал я заряжать ружья, хоша у меня тогда уже спросились, когда патроны и шомпола были в дулах».
Петр Бестужев, который находился все время в роте Арбузова, показывал, что экипаж расположился «взводами на две половины, одна лицом к Адмиралтейству, другая к манежу Конной гвардии».
После разгрома восстания Арбузов был арестован в числе первых в ночь с 14 на 15 декабря и заключён в № 11 дома Алексеевского равелина Петропавловской крепости («посадить в Алексеевский равелин»), высочайше повелено 21 января 1826 г. «заковать в железа», которые сняты 30 апреля. Отнесён Верховным уголовным судом к «государственным преступникам» I разряда как умышлявший на цареубийство и лично действовавший в мятеже (смертная казнь через повешение, замененная вечной каторгой. Был лишён чинов, дворянского звания и по конфирмации 10 июля 1826 г. приговорен в каторжную работу вечно, 22 августа срок сокращен до 20 лет.
Беляев рассказывает, что они с братом, Арбузов и Завалишин пострадали от «опрометчивой откровенности» мичмана Дивова, одного из самых молодых участников восстания на Сенатской площади. Хотя братья думали на Арбузова и Завалишина, но только не на него, близкого друга.
Из показаний на следствии Арбузов про Завалишина: «при каждом свидании рассказывал новости: то новая республика в Америке образовалась или какой-нибудь анекдот из Испании или Греции».
Из показаний на следствии видно, что Арбузов был знаком с рукописью «Горя от ума», т.е. и теми частями, которые были запрещены цензурой.
О плане государственного переворота были осведомлены многие. Об этом неосуществленном плане говорил на следствии и Арбузов. Оказавшись на совещании у Рылеева, по его собственному признанию, хотел узнать, «на чем у их основано исполнение и какой план».
Персональное дело А.П. Арбузова, как и многих других, находилось в ведении А.Х. Бенкендорфа, о чём свидетельствуют его подписи.
Дело лейтенанта Арбузова опубликовано в 1926 году.
Восстание декабристов: Материалы по истории восстания декабристов. Следственные дела о преступниках, принадлежащих к Северному тайному обществу / / К печати приготовил А. А. Покровский. Т. 2. – Москва; Ленинград : Наука, 1925–, 1926. – 423, [1] с. : табл.
https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_008131935/
После некоторого пребывания в крепости Роченсальм(с 17.8.1826) Арбузов был отправлен в Сибирь.
Приметы: рост 2 аршина 7 вершков, «лицо смугловатое, чистое, продолговатое, глаза темнокарие, нос острый, волосы на голове и бровях темнорусые».
Содержание в Роченсальме и путь в Сибирь описывает в своих «Записках» один из его спутников – Иван Дмитриевич Якушкин.
«Вскоре по приходе моём к коменданту [Петропавловской крепости] прибыли туда и мои спутники: Матвей Муравьев, Александр. Бестужев (Марлинсый), Арбузов и Тютчев. С Муравьёвым я был коротко знаком, служа вместе в Семёновском полку (мы были почти неразлучны во время походов 12-го, 18-го и 14-го года); прочих я прежде не знал. Бестужев красовался в венгерке. Арбузов и Тютчев были в куртках и шароварах из толстато сераго сукна. Арбузов служил лейтенантом в Гвардейском экипаже, а Тютчев из Семеновскаго полка в 21-м году был переведен в один из полков 8-й дивизии и принадлежал к Обществу Славян. Оба они не имели родственников в Петербурге, и потому, когда их мундиры были сожжены, их снабдили казённой одеждой. Комендант Сукин объявил нам высочайшее повеление отправить нас в Финляндию.
…По приезде в Роченсальм фельд-егерь сдал нас коменданту полковнику Кульману, после чего через полчаса мы отправились к берегу в сопровождении коменданта и небольшаго отряда солдат. Начальник этого отряда поручик Хоруженко был в полной форме; у берега ожидал нас шестивёсельный катер, на котором мы и отправились в море. Плавание наше продолжалось боле часа, и наконец мы увидали вдали огромную круглую башню, как-будто выросшую из воды; это была крепость "Форт-Слава", построенная фельдмаршалом Суворовым, и в которой были приготовлены для нас казематы. Вид ея был мрачен и не предвещал нам ничего добраго. Нас разместили по-одиночке в казематы и заперли на замок. В каждом каземате, с русскою печью, было два окошка, перед которыми снаружи были поставлены щиты из тёса, устроенные нарочно для нас, по распоряжению инженернаго генерала Оппермана. По стене стояла кровать с соломой, стол и несколько стульев довершали принадлежность каземата; жилье было и темно и сыро.
Первое время нас строго держали под замком и выпускали только на короткое время, и то по-одиночке гулять по двору.
…На несчастье наше тесть его, шкипер, подарил ему огромный запас испорченной солонины, которую с корабля велено было выкинуть. С этой солониной варили нам щи отвратительныя; хлеб, покупаемый в Роченсальме, был также не всегда выпечен; а вода в колодце, устроенном посреди крепости, когда дул западный ветер, была до такой степени солона, что её почти невозможно было пить. Вследствие всего этого вместе, у Бестужева и Муравьёва появились солитеры ещё на Форте-Славе, а у Арбузова несколько после. При таком содержании только мы двое, Тютчев и я, уцелели. Несмотря на то, что Хоруженко пользовался крохами от нашего продовольствия и тешился, распоряжаясь нами по собственному своему хотению, он был не дурной человек. Случалось ли кому-нибудь из нас захворать, он тотчас собирал нас к больному, и сам был с ним любезен, насколько это было для него возможно. Будь на его месте какой-нибудь аккуратный немец, хоть даже добрейший Шиллер, тюремщик Пеллико, кормил бы он нас конечно лучше, но зато, чтобы исполнить в точности предписание начальства, он бы ни за что не выпустил нас из-под замка, и мы бы с ним пропали».
«С Арбузовым, котораго нрав был несколько крут, он [Бестужев] умел также ладить».
«Скоро после посещения Закревскаго Хоруженко был сменён и получил другое назначение. Новый наш начальник был добрый, простой человек и нисколько не умничал с нами; он переехал на Форт-Славу с своим семейством, состоявшим из жены и не совсем взрослой дочери. При появлении этой девочки Бестужев, Арбузов и Тютчев выщипали себе бороды, которых нам не брили. Бестужев в этом случае производился необыкновенным образом и украсил себе голову красным шарфом в виде чалмы».
Рассказывая о пути уже в Сибири, Якушкин упоминает Арбузова один раз:
«Уже ночью мы переехали гольцы Хамар-Дабана и поздно, усталые, добрались до станции. Арбузова внесли в комнату на руках: его так разломала верховая езда, что он не мог держаться на ногах»,
В Читинский острог Арбузов прибыл 24 декабря 1827 года, откуда в сентябре 1830 года – в Петровский завод. «Отличными закройщиками и портными были П. С. Бобрищев-Пушкин, Оболенский, Мозган, Арбузов» (Розен А.Е. Записки декабриста).
Срок пребывания на каторге постепенно сокращался, вначале до 15 (8.11.1832), а затем до 13 лет (14.12.1835).По окончании срока указом 10 июля 1839 года ему было предписано отбыть на поселение в село Назаровское Ачинского округа Енисейской губернии, куда прибыл в августе 1839 года.
Прожил Арбузов в Назаровском на левом берегу реки Чулым три с половиной года.
Из официальных донесений известно, что Арбузов на поселении «занимался домообзаводством и чтением книг».
Сведений о пребывании А.П. Арбузова в Назаровском очень мало. Декабрист М.М. Спиридов, живший в деревне Дрокино под Красноярском, писал И.И. Пущину в Туринск 1 апреля 1841 года: «Арбуз[ов] в Ачинск[ом] уезде, тоже живёт умеренно и воздержанно. Брат его всё обещает и по сю пору ничего не сделал. – Мы говорили Фолкенбергу, кот[орый] обещал похлопотать. – Между тем Арбузов завёл маленькую пашню и несколько ульев и кое как перебивается – нельзя не радоваться, что он себя поддержал в поведении. – Я многих видел чиновников, которые к нему заезжали[,] и все единогласно говорят об нём с большою похвалою».
Тяжелая болезнь – результат моральных и физических страданий в тюрьмах и на каторге – была спутницей Арбузова и в Назаровском. Декабрист А.Ф. Фролов подтверждает в «Воспоминаниях», что «Арбузов в Сибири сильно хворал». В последнее время питался лишь рыбой, которую сам ловил.
Кроме болезни, постоянными спутниками Арбузова в Назаровском была большая нужда, отсутствие помощи родных, одиночество. Средствами его существования было скудное казенное пособие и пособие нелегальной товарищеской кассы взаимопомощи – «малой артели». Хотя И.Д. Якушкин упоминает о помощи брата. А 9 апреля 1832 года Николай I повелел выплачивать ежегодно нуждающимся декабристам по 200 руб. каждому.
А.П. Арбузов скончался 10 февраля 1843 года и был похоронен на сельском кладбище. Могила его не сохранилась. Но бывшее село Назаровское, а ныне город (с 1961 г.) Назарово в Красноярском крае, чтит память декабриста Арбузова – в память о нём названа одна из центральных улиц, установлена мемориальная доска.
В год смерти Антона Петровича его брат возглавил тихвинское дворянство (Арбузов Егор Петрович, морской артиллерии лейтенант, тихвинский помещик, заседатель Белозерского уездного суда,1824 г., тихвинский уездный предводитель дворянства в 1843–1844 гг., умер 8.01.1845.). Сестры: Прасковья (умерла 10.4.1835, была замужем за лаишевским уездным предводителем дворянства Петром Андреевичем Манасеиным) и Ирина (была замужем за капитаном Петром Ивановичем Филипповичем); в 1826 они владели 83 душами в Тихвинском и Белозерском уезде. (ВД, II, 1–53; ЦГАОР, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 42. Арбузов, Антон Петрович – декабрист.)
Последний раз в Тихвине Антон Петрович был 7–8 октября 1827 г. Из Петербурга они выехали в ночь 5 октября вместе с Якушкиным и Алексеем Ивановичем Тютчевым.
«Петербург мы проехали ночью. В Шлюссельбурге фельдъ-егерь принужден был остановиться с нами на несколько часов, потому что Арбузова так растрясло, что он едва мог стоять на ногах. За один переезд до Ладоги, в станционном дом, нас встретили два барина; один из них был в мундирном сюртуке, и фельдъ-егерь, принявши его за исправника, поместил нас в особенную комнату и к дверям приставил жандарма; другой барин, оказалось, был родной брат нашего Арбузова. Добрый Миллер склонился на наши просьбы и позволил свидание двум братьям; трогательно было видеть взаимную их нежность при этом свидании.
Помещик Арбузов привёз с собой пирожков, жареной дичи и несколько бутылок вина. После обеда он продолжал нежничать с братом; но нежность его не определилась ничем существенным, и я решился, взявши его в сторону, спросить его, привёз ли он денег брату; он мне отвечал, что не привез ничего, потому что у него не случилось денег; на это я ему решительно сказал, что если он в самом деле любит брата, то должен с нами поехать в Ладогу, занять там тысячи две и снабдить ими своего брата. Он стал меня уверять, что непременно догонит нас в Ладоге, но что прежде ему необходимо повидаться с женой и посмотреть, не найдется ли у них чего-нибудь дома. Всё это вместе показалось мне отвратительно. Этот человек владел имением своего брата после того, что брат его был лишен верховным уголовным судом всех прав и состояния; он знал заблаговременно, что брат его будет отправлен в Сибирь, и выехал к нему на свидание с одними только нежными обниманиями и послушной слезой. В Ладогу он не приехал, в продолжение десяти лет не писал брату и не посылал ему никакого вспомоществования, но потом стал писать нежныя письма и присылать ему порядочное содержание. В Ладоге мы пробыли часа два или три, поджидая Арбузова; в это время вошёл в нашу комнату человек очень порядочной наружности. Фельдъ-егерь хотел-было не пускать его к нам, но вполне смирился перед ним, когда узнал, что это быль действ. ст. советн. Римский-Корсаков. Беседа с Корсаковым была для нас очень приятна и любопытна. Он сообщил нам некоторые известия о том что делалось в Петербурге, и известил нас также о проезде Муравьева и Бестужева, с которыми он виделся и которых снабдил деньгами». (Записки И. Д. Якушкина, 1905.)
О встречах с Андреем Петровичем Римским–Корсаковым, передававшем деньги от родственников и от себя лично, с благодарностью вспоминали М.С. Лунин, А.А. Бестужев-Марлинский, Д.И. Завалишин и другие декабристы.
«На Тихвинской станции ждал нас Корсаков (масон), находившийся на службе при министре кн. Александре Ник. Голицыне и которого я встречал иногда в доме графини Чернышевой. Он упросил меня принять в виде ссуды 600 руб. на путевые издержки.
Живое соболезнование его о постигшей нас участи глубоко тронуло меня, я чувствовал, что отказом я бы его оскорбил, к тому же ни я, ни спутник мой Бестужев [А.А. Бестужевым-Марлинский] не имели с собою вовсе денег. Оказанную нам тогда услугу свято храню в памяти по сию пору. (Декабрист М. И. Муравьев-Апостол. Воспоминания и письма. Пг.: «Былое». 1922.)
Добавим, что Андрей Петрович был известным деятелем петербургского масонства, состоял в нескольких ложах. Среди декабристов тоже было несколько масонов: А.Н. Муравьёв, С.П. Трубецкой, Н.М. Муравьёв, С.И. Муравьёв-Апостол и др.
С колокольчиками и в кандалах
Самое массовое этапирования политических заключённых в Сибирь по Ярославскому тракту, и, соответственно, через Тихвин, было в 1826–1828 гг.
Из 121 декабриста, осуждённых Верховным уголовным судом на каторжные и крепостные работы и на поселение, были этапированы 115 человек. Около 100 из них были провезены через Тихвин.
Первые две партии отправили 21 и 23 июля 1826 г. – 8 человек, осуждённых Верховным уголовным судом по I разряду к каторжным работам в Сибири: Давыдов В.Л., Муравьев А.З., Оболенский Е.П., Якубович А.И. и братья Борисовы, Волконский С.Г., Трубецкой С.П. В Иркутск они прибыли 27 и 29 августа, т.е. путь занял 37 дней, это немногим больше, чем почтовая доставка (31 день). С сообщениями, а не с преступниками фельдъегеря преодолевали это расстояние за 21 день. Обычные путешественники добирались за полгода. Пешие каторжники – за 2 года.
Последними, 24 апреля 1828 г., были отправлены из Петербурга Громницкий П.Ф., Киреев И.В., Лунин М.С.
Предписывалось маршруты следования сохранять в тайне, чтобы не возбуждать нежелательный интерес к ссыльным; отправлять группами по 2–4 человека через сутки, по ночам; при каждом преступнике иметь 1 жандарма, а при группе – 1 фельдъегеря. Из воспоминаний Н.И. Лорера: «…две ночи ехать, на третью ночевать, не позволять нам иметь ни с кем ни малейшего сообщения…» Вопреки законодательству арестантов сразу заковали в кандалы. Останавливаться можно было только на почтовых станциях – там раз в два дня меняли лошадей и ночевали.
Не станем здесь говорить в судьбе почтовой станции, памятника федерального значения (с 1976 г.) Заметим только, что современный Тихвин равнодушен к памятникам истории и культуры, не видя в них проку: ни пользы, ни интереса. И Тихвин ежегодно, дом за домом, стирает с себя 18-й век, 19-й век, 20-й…
На содержание одного арестанта выделялось 50 копеек в сутки.
Секретность передвижения несколько нарушалась курьерскими колокольчиками, по звону которых следовало освобождать дорогу для фельдъегерского экипажа, имеющего преимущественное право проезда.
«Нас мчали действительно, по-фельдъегерски. Скакали день и ночь; в санях дремать было неловко; ночевать в кандалах и в одежде было неспокойно; потому дремали на станциях по нескольку минут во время перепряжки» (А.Е. Розен).
Ну конечно же установленный порядок нарушался – и из сочувствия, и из корысти. Дозволяли встречи, передавали письма, меняли маршрут следования…
Кто-то из арестантов обедал в трактирах с шампанским, кто-то голодал. Поскольку наживаться сопровождающим лицам можно было не только принимая вознаграждение от родных, друзей, сочувствующих, но и прикарманивая часть и так скудных казённых средств.
«Мы мчались чрез Тихвин, Устюжну, Мологу; где обедали, где ужинали, там находили готовые стерляжью блины и уху, не хуже демьяновой, которая в несколько раз приелась нам, как бедному Фоке, только не от потчивания хозяев, но от безпрестаннаго повторения одной и той же ухи, от жирнаго навара, так что за Костромою, на первой неделе поста, предпочел ухе квас с тертым хреном, холодную похлебку, согревающую лучше горячаго бульона. <…> Кажется, в наш век все заразились наживанием денег, от министра до поденщика, от полководца до фурлейта, от писателя до писаря, почему же и фельдъегерю не накоплять себе капиталец? – и наш проводник был достойный сын века, и вот каким образом наполнял свой бумажник благоприобретенными деньгами. От Тихвина он брал только четыре тройки, меня пригласил ехать с ним, а моего жандарма посадил в другие сани, так-то прогоны на тройку за 3.000 верст остались в его кармане; этим средством он никого не обижал: ни старосты, ни ямщиков, ни почтовых лошадей, потому что не тяжело везти одной тройке одного моего товарища с двумя жандармами; даже пред казною был он прав: она ему отпустила сумму определённую, лишь бы довез арестантов». (А.Е. Розен.)
За каторжными поездами были посланы тайные соглядатаи от жандармов, которые фиксировали все нарушения, но докладывали о них редко.
И за нарушения наказывали нестрого: возврат денег в казну, неделя ареста….
Встречали по-разному.
10.12.1826 отправлены из Петербурга Анненков И.А., Муравьев А.М., Муравьев Н.М., Торсон К.П.
«В Тихвине, недалеко от Санкт-Петербурга, народ с обнажёнными головами желал нам счастливого пути, несмотря на меры воздействия со стороны фельдъегеря». (Воспоминания Александра Николаевича Муравьева.)
21.01.1827 отправлены из Петербурга Басаргин Н.В., Вольф Ф.Б., Фонвизин М.А., Фролов А.Ф.
«На другой день мы проезжали Тихвин. Днём везде собирался народ смотреть на нас и оказывал самое сострадательное участие. В Тихвине некоторые из простого народа и купцов предлагали свои услуги и помощь. Фельдъегерь наш, как добрый человек, распоряжался и поступал с нами так, чтобы только самому не подвергнуться ответственности за слабый надзор, не прибавляя ничего лишняго с своей стороны». (Записки Николая Васильевича Басаргина. М. 1872.)
Через 5 партий, 10.02.1827 отправлены из Петербурга Кривцов С.И., Тизенгаузен В.К., Толстой В.С., Чернышев З.Г.
«Небольшой, изящно гравированный томик записок декабриста: А. Е, Розена. Эта старинная книга с полями, испещренными критическими заметками другого декабриста В. С. Толстого, донесла до нас интересные сведения о прошлом Тихвина.
В руки автора пометок на полях книга попала в 1870 году. Давно вернувшийся в центральную Россию, В. С. Толстой медленно переворачивает страницы, погружаясь в мир разочарований и надежд. Тяжкий путь каторги и ссылки повторяется в воспоминаниях убеленного сединой декабриста.
…Царь поспешил расправиться с восставшими. Почтовые кибитки и фельдъегерские тройки увозили лучших людей того времени в необъятные заснеженные урочища Сибири, Их путь лежал через Тихвин.
В одной партии с Толстым были С.И. Кривцов, В.К. Тизенгаузен, З.Г. Чернышев. На почтовую станцию прибыли в полдень. Гремя кандалами, друзья. обнимались и целовались, оживленно обсуждали дальнейший путь.
Большая группа горожан обступила повозки. Узникам уже хорошо было знакомо доброе отношение к ним простых людей. Но сейчас толпа вела себя очень странно. Вначале кто-то недовольно ворчал, затем раздалась ругань и в четырёх страдальцев полетели комья снега. Действия толпы приняли настолько угрожающий оборот, что даже фельдъегерь потребовал от полиции разогнать собравшихся. Разумеется, сделал он это не из сочувствия к декабристам, а потому, что отвечал за доставку их к месту заключения. Однако декабристы были удручены. Успокоение пришло позднее. В пути ямщики, удалой и бесшабашный народ рассказали им, что всё было подстроено верноподданным городничим. В.С. Толстой сделал на полях ироническую заметку: «Тут, видно, уже проникло настроение николаевского царствования». (Б. Плеханов. А. Смелков. Их путь лежал через Тихвин // Трудовая слава. 196?)
Алла Николаева Храмцова, москвичка с тихвинскими корнями, прислала фотографии браслета: «В нашей семье хранится браслет декабриста Басаргина, который был изготовлен из кандалов. Попал он к нам потому, что Басаргин был женат на сестре Менделеева Ольге, а другая сестра Екатерина вышла замуж за Капустина – прапрадеда моего мужа Михаила. Был еще в семье личный сундучок Басаргина, который Михаил 50 лет назад отвез в Иркутск в музей декабристов.
А Басаргин прошёл по этапу через Тихвин! Поразительно как связывают людей события и времена!»
Звездой в тумане предрассветном
В 1832 году в Санкт-Петербурге было анонимно опубликована «историческая повесть о русских нравах времён Петра Великого» «Андрей Безыменский», написанная в Петропавловской крепости. Эта повесть – первое художественное произведение, в котором упоминается Тихвинский край.
Автор – Александр Осипович Корнилович (7 июля 1800, Подольская губерния – 30 августа 1834, Тифлисская губерния), штабс-капитан Гвардейского генерального штаба, писатель, историк. Преподавал статистику и географию в школе топографов и училище колонновожатых, опубликовал ряд статей по периоду первой четверти XVIII века и истории русских географических открытий. Занимался архивными изысканиями в т.ч. по проблемам военной истории Петра I.
Член Южного общества с 1825 года, участвовал в подготовке восстания в Петербурге. Арестован 14 декабря, заключён в Петропавловскую крепость, приговорён к 15-летней каторге с поселением в Сибири навечно. Отбывал срок в Читинском остроге. По ложному доносу Ф. В. Булгарина, обвинившего Корниловича в шпионаже в пользу Австрии, в 1828 году помещён в Петропавловскую крепость. В 1832 году направлен рядовым на Кавказ, где и умер.
Тихвин неоднократно упоминается в переписке Александра Осиповича с братом. Михаил Осипович Бескорнилович (Без-Корнилович) в 1831–1848 гг. был начальником съёмок и военно-статистического изучения Минской, Новгородской, Волынской, Витебской губернии и Белостокского округа. Некоторое время жил в Тихвине. За тригонометрическую съемку в Новгородской губернии был произведен в подполковники. Публиковал исторические труды, в т.ч. в 1837 году напечатал в «Северной пчеле»очерк «Шведы в Тихвине в XVII столетии».
К «Андрею Безыменскому», произведению декабриста о Тихвине, добавим произведение тихвинского поэта о тех событиях.
Татьяна Игнатьева
Я за тобой летящей птицей
«Я откажусь от родины, Ваше величество!»
Из прошения о «милости разрешения разделить ссылку её гражданского супруга» Полины Гёбль (Анненковой).
И мать, и родина, и воля –
Всё в прошлой жизни, всё во тьме…
Крестом тяжёлое «доколе…»
Тобою брошено в тюрьме.
Я за тобой – летящей птицей
Через нехоженность путей!
Я буду воздухом, водицей –
Дыши, любимый, вволю пей!
Я буду тенью, буду ветром,
Твоей лампадой и лучом,
Звездой в тумане предрассветном
И защищающим мечом.
У государева престола,
У божьей правящей руки –
Я не услышу приговора
Безумствам нашим вопреки.
Когда не ласкова фортуна,
Когда не верит даже мать –
«Не обещайте деве юной…»
Но мне не нужно обещать…
2009 г.
Женаты были 23 декабриста. В Сибирь поехали 9 жён, 2 невесты (обе француженки) и сестра Н.А. Бестужева Елена Александровна.
Строго говоря, Полина Гёбль была гражданской женой Ивана Александровича Анненкова, и оставила новорожденную Александру у Анны Ивановны Анненковой, принявшей внучку.
У Камиллы Ле-Дантю (Ивашовой) был брат Евгений. Его внуки в конце XIX века поселились в Тихвине. Здесь был клан Ле-Дантю – врач, акушерка, учительница, художник... Но это уже другая история.
Что касается нижних чинов, оказавшихся вольно или невольно вовлечёнными в те грозные события, то Л.А. Старовойтов, пикалёвский краевед, нашёл сведения о рядовом лейб-гвардии Московского полка Тимофее Васильеве, сосланном на Кавказ. Его жена, 32-летняя Матрёна Григорьевна до получения вызова к месту службы мужа была отправлена для проживания в деревню Теплухино Тихвинского уезда, возможно, к родственникам мужа. (Восстание декабристов; Документы: материалы по истории восстания декабристов. Т. 21. 2008. С. 450.
И в завершение упомянем двух людей, связанных с Тихвинским краем, оказавшихся в те годы как бы «по обе стороны баррикады».
В случае успеха восстания декабристы планировали создать Временное правительство, в состав которого собирались ввести в том числе сенаторов Николая Семёновича Мордвинова и Дмитрия Осиповича Баранова.
Дмитрий Осипович был сыном первого тихвинского предводителем дворянства, у Николая Семёновича были земли в Тихвинском уезде, его имя есть на стеле «Тихвин – город воинской славы». Мордвинов, адмирал, первый российский морской министр, пользовался авторитетом среди декабристов. Его идеи сыграли свою роль в восстании. Оба стали членами Верховного уголовного суда 1826 г. (Мордвинов – единственным не подписавшим смертный приговор), Баранов ещё и членом ревизионной комиссии и комиссии, учреждавшей разряды государственных преступников.
Параллельно шло тайное следствие по ним самим, как и всем предполагавшимся членах Временного правительства.
В истории Тихвина время от времени проявляются всё новые поводы обратиться к истории декабристов, по определению Александра Галича, людей с «солнечной славой».