Когда верёвка легла на запястья, Элинор поняла: они знали её имя.
Не «миледи», не «госпожа», не «дочка того-то» — имя, сказанное так буднично, будто его повторяли каждый день, как молитву перед едой. И от этой будничности по спине прошёл холод, не похожий на декабрьский ветер: холод наведённой беды.
Дорога тянулась меж живых изгородей, мокрых и плотных, как старый зелёный кафтан. Колёса кареты вязли в глине, лошади шли тяжело, фыркая паром. Над полями висел туман — не белый, а серый, с привкусом дыма: где-то жгли сырые ветки. Внутри кареты пахло шерстью, мокрой кожей и лавандой из мешочка, который служанка Мэг упрямо держала при себе, словно лавандой можно отгородиться от чужого решения.
— «Миледи…» — прошептала Мэг, слишком тихо для слов, но громко для страха. — «Мы почти у трактира у моста. Ещё час, не больше. Там люди».
«Там люди» звучало как заклинание. Элинор кивнула, хотя знала: люди бывают разными. Одни греют чай, другие греют руки о чужие кошельки, а третьи греют совесть о чужое молчание.
Она держала в пальцах перчатку, не надевая — так легче было чувствовать ткань на коленях и дрожь кареты. На другой руке тонким серебром поблёскивал перстень её матери. Мать говорила: «Смотри на мелочи. В больших делах всегда есть маленькая правда, которая их выдаёт».
Сегодня мелочи были слишком громкими.
Конюх снаружи крикнул что-то кучеру. Карета замедлилась. Слышно было, как под копытами хлюпает грязь, как где-то в изгороди каркнула ворона, и как затем — резко, без перехода — послышались шаги по размокшей дороге: не один, не два, а сразу несколько.
— Стой! — рявкнул мужской голос, и тут же другой, хриплый: — Не дури, старик! Останови!
Карета дёрнулась. Элинор ударилась плечом о деревянный борт, Мэг вскрикнула и прижала к груди узелок, как ребёнка.
— Миледи… — начала она.
— «Тише», — сказала Элинор и удивилась тому, как ровно прозвучал её голос. Ровно — как стол в чужом доме, за которым ты вынужден сидеть прямо.
Шторка у окна дрогнула. Элинор чуть отодвинула край — ровно на толщину ногтя: достаточно, чтобы увидеть, но не быть увиденной.
На дороге стояли четверо. Все в плащах, капюшоны низко. Ни один не выглядел тем голодным оборванцем, который нападает ради куска хлеба. У одного сапоги были слишком крепкие, у другого ремень на поясе — слишком новый. И у третьего… у третьего на руке, когда он поднял её, отдавая знак, мелькнул перстень.
Печать. Чёрный камень. На нём — вырезанный знак, который невозможно спутать с кустом или узором.
Элинор задержала дыхание и заставила себя не моргнуть, пока взгляд не запомнил линию: крыло? коготь? полумесяц? Неясно — но чересчур аккуратно, слишком выверено для случайного разбойника.
— «Миледи Элинор Грей», — сказал тот, что ближе всего подошёл к дверце кареты.
Он произнёс это мягко, почти вежливо. И вот тут стало по-настоящему страшно: вежливость в таких делах всегда означает заказ.
— Ты ошибся, — ответила Элинор. — Здесь нет леди Элинор.
Мэг шумно втянула воздух, как будто слова Элинор были острыми и могли порезать.
— Не ошибся, — сказал мужчина. — Открывай, старик. Или я тебя открою.
Снаружи что-то глухо стукнуло — рукоять ножа или кулак по дереву. Кучер пробормотал молитву. Элинор услышала, как конюх попытался сдвинуться, но его тут же остановили.
— Прошу, миледи, — мужчина наклонился к окну, но не слишком близко: будто соблюдал меру. — Нечего делать шум. Вы поедете с нами. Тёпло. Сухо. И никто не пострадает.
— Вы умеете обещать, — сказала Элинор и почувствовала, как внутри поднимается то, что она обычно прятала под воспитанием: злость. Не крикливая, не истеричная — ровная, как нож.
Мужчина усмехнулся.
— Нас учили. Открывай.
Верёвка на запястьях затянулась не сразу. Сначала карету открыли грубо, но не ломая — так, как открывают ящик, который хотят потом закрыть снова. Элинор успела увидеть, как кучер с поднятыми руками стоит на коленях, как конюх лежит боком в грязи, не двигаясь, и как над ним кто-то держит дубинку.
— «Не смотри», — прошептала Мэг.
Но Элинор смотрела. Потому что если она закроет глаза — завтра её заставят закрывать рот.
Её схватили за локоть, но не выкрутили, не сделали больно сверх необходимости. Это тоже было… не случайно. Работали люди, которым сказали: «товар не портить».
— Идём, миледи. Быстро.
— Я пойду сама, — сказала Элинор.
— Пойдёшь, — согласился мужчина, как будто ей позволили милость.
Её вывели из кареты. Земля под ногами была мягкая, холодная. Ветер пытался забраться под плащ. Элинор подняла подбородок и увидела, что вдоль дороги, чуть дальше, стоит ещё одна лошадь — и на ней седок, который пока не вмешивался. Капюшон у него был ниже, чем у остальных.
— Ты тот, кто отдаёт приказы? — спросила она, глядя прямо на него.
Тот не ответил. Но повернул голову. И Элинор снова увидела перстень-печать — на руке другого, который держал верёвку. Значит, не главный. Значит, печать — не у того, кто командует.
Хорошо. Очень плохо, но хорошо знать.
— Миледи, — сказал тот, что держал её. — Вы упрямы.
— Я просто жива, — ответила Элинор.
Он хмыкнул.
— Это поправимо.
И вот тут Элинор поняла, что вежливость закончилась. И что если сейчас не случится чудо, её жизнь будет перемещена в чужие руки вместе с её землёй, именем и будущим — как мешок с монетами.
Чудо случилось не с небес. Чудо пришло из грязи.
Сначала раздался свист — короткий, как вздох. Потом — глухой удар. Один из людей у кареты дёрнулся и повалился лицом в глину, как мешок. Второй успел повернуться, но не успел поднять дубинку: его лошадь взвилась, храпя, будто увидела волка, и сбила его боком.
— На землю! — прозвучал новый голос. Низкий. Спокойный. Такой, которому верят раньше, чем успеваешь подумать.
Элинор резко повернулась.
На дороге стоял мужчина в тёмном плаще без гербов, но с хорошим ремнём и мечом, который он держал не для красоты. Не высокий гигант из песен, а крепкий, собранный, как пружина. Он двигался так, будто заранее знал, куда поставит ногу, и не тратил лишних движений. У него было лицо человека, который видел, как ломаются планы, и научился ломать чужие.
Он ударил третьего по руке с верёвкой — чисто, точно, так, что верёвка с запястий Элинор сползла в грязь. И только потом, будто вспомнив, что она человек, а не предмет, сказал:
— Леди. За мной. Сейчас.
— Кто вы? — выдохнула Элинор.
— Потом.
Это «потом» прозвучало не грубо, а как закон физики. Элинор не спорила. Она схватила Мэг за руку.
— Беги, — приказала она служанке, и сама удивилась: приказала, как хозяйка, как в детстве, когда мальчишки на ярмарке пытались отнять у неё яблоко.
Мэг сорвалась, спотыкаясь. Элинор побежала следом: подол цеплялся за грязь, плащ тянул назад. Ветер бил по лицу, а в голове была одна мысль: не упасть. Если упадёшь — тебя поднимут, но уже по-другому.
За спиной раздался крик и лязг металла. Элинор не оглянулась.
Они свернули к изгороди, где был узкий проход, — тот самый, который знают местные. Мужчина в тёмном плаще шёл первым, раздвигая ветви рукой в перчатке. Колючки царапали ткань, капли дождя стекали по шее.
— Здесь! — бросил он. — Дальше — поле. Тише.
Элинор вдруг поняла: он не просто появился. Он знал, куда вести.
Они выбежали на низкий склон, где трава была примята и скользкая. Вдали виднелись голые деревья и серый дым — ферма или деревня. И там, у края поля, стояли две лошади, привязанные так, чтобы их не было видно с дороги.
— Вы… — начала Элинор.
— Садитесь, — сказал мужчина, подавая ей повод. — Сейчас.
— Я не умею…
Он взглянул на неё — быстро, оценивающе, но без презрения. В его глазах не было «женщина, значит, слабая». Было «человек в опасности». И это было странно и приятно, как тепло от огня, который не просили.
— Умеете, — сказал он. — Вы просто не делали этого в грязи.
Элинор фыркнула — и это был тот самый маленький юмор, который спасает не хуже ножа: не чтобы посмеяться, а чтобы вдохнуть.
Мэг уже карабкалась на вторую лошадь, дрожа. Мужчина помог Элинор, подхватив её за талию так, что не сжал лишнего, не позволил себе лишнего дыхания. Только крепко и точно. И когда Элинор оказалась в седле, он протянул ей ремень.
— Держите. Не отпускайте. Если упадёте, я не поймаю вас красиво. Я поймаю вас так, чтобы вы жили.
— Мне подходит, — сказала Элинор.
Он коротко усмехнулся — одним уголком рта, как будто улыбка была у него вещью редкой.
— Поехали.
Они двинулись вдоль поля, не к дороге, а в обход, туда, где земля была чуть суше. Сзади слышались отдалённые голоса — похитители искали, но не могли сразу понять, куда ушли. Туман помогал, но и мешал: мог скрыть их… мог скрыть и преследователя.
Элинор ехала, чувствуя, как пальцы немеют от холода, как сердце стучит в горле, как юбка намокает на коленях. Мэг плакала молча, прикусывая губу. Мужчина впереди держал темп: не слишком быстрый, чтобы не убить лошадей, и не слишком медленный, чтобы не быть настигнутыми. Это была не прогулка и не бегство из романса. Это было движение человека, который понимает цену времени.
Через четверть часа они оказались у низкого строения — старого овечьего загона или заброшенной кладовой у фермерского участка. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло прелым сеном и холодом.
— Сюда, — сказал мужчина. — Пять минут.
— Пять минут до чего? — спросила Элинор.
— До того, как они догадаются, что мы не поехали к мосту.
Он говорил так, будто видел карту в голове. Элинор слезла с лошади, чувствуя, как ноги дрожат. Не от слабости — от того, что тело наконец позволило себе быть телом.
Мужчина вошёл внутрь, быстро осмотрел углы, поднял с пола гнилую доску и достал маленький свёрток, спрятанный под соломой. Элинор замерла.
— Это ваше убежище? — спросила она.
— Моё — громкое слово, — ответил он. — Скажем так: я умею оставлять себе пути.
Он раскрыл свёрток: внутри были сухари, фляга и кусок ткани. Не богатство. Но подготовка.
— Вы ожидали… нападения? — Элинор произнесла это медленно, чувствуя, как слова становятся ножами, которые надо держать правильно, чтобы не порезаться самой.
Мужчина посмотрел на неё.
— Я ожидал, что на этой дороге сегодня будет глупость.
— А вы — ум?
— Я — человек, которому надо было передать письмо, — сказал он так, будто «письмо» было важнее меча. — И увидел карету с гербом Греев.
Элинор нахмурилась.
— Герба не было. Я приказала убрать. Чтобы меньше привлекать.
— Поэтому они привлекли не герб, — сказал он спокойно. — Они привлекли вас.
Это было сказано без комплимента — как факт. И от этого Элинор стало яростно. Не на него. На мир.
— Кто вы? — спросила она снова.
— Сэр Роуэн Эшфорд, — ответил мужчина, и впервые назвал своё имя так, будто не боялся его. — Капитан при доме, который вам вряд ли нравится.
— Какой дом? — Элинор почувствовала, как внутри стягивается узел.
— Дом Хэлкомбов.
Тишина стала гуще. Даже Мэг перестала всхлипывать.
Элинор медленно сняла перчатки. Пальцы у неё были красные, с грязью под ногтями. Не то, что положено леди.
— Хэлкомбы — это опекуны, — сказала она.
Роуэн кивнул.
— По бумаге — да.
— По бумаге… — Элинор повторила эти слова, как будто пробовала их на вкус. Бумага. Печати. Опека. В XVI веке бумага могла быть цепью.
— Если вы из их дома, — сказала она, — почему вы вмешались?
Роуэн смотрел прямо. Его взгляд не прятался и не нападал.
— Потому что я видел верёвку на ваших руках.
— И это всё?
— Это достаточно.
Элинор не поверила бы любому. Но этому человеку почему-то хотелось верить чуть больше, чем безопасно. И это было неприятно: доверие — роскошь, которую ей сейчас нельзя.
— Они знали моё имя, — сказала она, заставляя себя вернуться к делу. — И у одного был перстень с печатью. Я видела.
Роуэн напрягся едва заметно — как рука, которая на секунду сильнее сжимает ремень.
— Что за печать?
— Чёрный камень. Знак… похож на крыло или коготь. Я не уверена. Но это не был случайный перстень. Это была печать дома.
Роуэн молчал. И это молчание было хуже любого ответа: оно означало, что он понял.
— Вы знаете этот знак, — сказала Элинор.
— Я знаю, какие знаки не должны быть у людей, которые валяются в грязи на дороге, — ответил он.
Элинор усмехнулась — коротко, зло.
— Тогда вы понимаете, что это не разбой.
— Да.
— И что они вернутся.
— Да.
Элинор посмотрела на Мэг. Та сидела, прижавшись к стене, и держала свой лавандовый мешочек так, будто это крест.
— Мэг, — сказала Элинор мягче. — Ты цела?
— Да, миледи, — прошептала Мэг. — Но… ваш кучер…
Элинор закрыла глаза на мгновение. Она видела, как он стоял на коленях. Она не знала, жив ли он. И знание того, что она ничего не может сделать прямо сейчас, было почти физической болью.
— Мы вернёмся, — сказала она, хотя сама не была уверена, к чему именно вернётся.
Роуэн протянул ей флягу.
— Выпейте. Маленький глоток. Чтобы руки слушались.
Элинор взяла флягу. Его пальцы в перчатке коснулись её пальцев — на долю секунды. Не романтическая сцена из песен. Просто контакт. Но в этом касании было странное: бережность, как будто он понимал цену её кожи, её имени, её будущего.
Она сделала глоток. Вода была холодная, с лёгким привкусом металла.
— Сэр Роуэн, — сказала Элинор, — я должна понять, что происходит. Опека Хэлкомбов держит мой дом в кулаке. Они назначили мне брак. Я ехала… — она чуть не сказала «на заклание», но сдержалась, — я ехала к человеку, которого мне выбрали. И по дороге меня забрали.
— Я слышал о вашем браке, — сказал Роуэн.
— Конечно, — Элинор криво улыбнулась. — Слухи быстрее лошадей.
— Особенно когда их кормят, — ответил Роуэн.
Это было сказано спокойно. Но Элинор уловила в этом обвинение — не ей, миру. И вдруг поняла: этот человек умеет ненавидеть тихо. Это опаснее крика.
— Вы сказали, вы везли письмо, — продолжила Элинор. — Кому?
— Человеку, который мог бы вмешаться. Но теперь письмо, скорее всего, бесполезно.
— Почему?
Роуэн посмотрел на дверь, потом на туман, будто слушал мир.
— Потому что похищение — это не «схватить и спрятать». Это шаг в цепочке. Вас должны были увезти туда, где вы станете удобной.
Элинор почувствовала, как поднимается тошнота.
— Компромат? — спросила она.
— Или принуждение. Или «свидетели», которые потом скажут, что вы были согласны.
Элинор медленно кивнула. Внутри у неё был не страх — ясность, которая приходит, когда опасность перестаёт быть тенью.
— Значит, они хотят, чтобы я стала женой другого. Или чтобы мой брак был невозможен.
— Или чтобы ваш дом стал их домом, — сказал Роуэн.
— Он и так почти их, — горько ответила Элинор. — По бумаге.
— По бумаге многое «почти», — сказал Роуэн. — Но есть вещи, которые не любят бумагу.
Элинор подняла на него взгляд.
— Какие?
— Правда. И выбор.
На секунду между ними повисло что-то очень тихое. Не признание, не нежность, не обещание. Просто встреча двух людей, которые понимают цену слов «выбор» и «правда».
Снаружи послышался далёкий крик. Лошадь заржала. Элинор вздрогнула.
Роуэн поднял руку, требуя тишины, и на мгновение стал похож на человека, который командует людьми. Не грубостью — уверенностью.
— Они близко, — сказал он. — Мы уходим через заднюю стену. Там есть пролом. Лошади выдержат ещё два часа. Дальше — трактир у старой мельницы. Там у меня знакомый.
— «Знакомый» звучит как ещё одно громкое слово, — сказала Элинор.
Роуэн снова усмехнулся одним уголком рта.
— Тогда скажем так: человек, который не любит Хэлкомбов.
— Таких много, — сказала Элинор.
— Не таких, кто готов дать вам крышу.
Они вышли через пролом. Туман сглотнул их фигуры. Элинор ехала снова, и в голове у неё работал холодный счёт: кто мог знать её маршрут, кто мог дать распоряжение, кто мог оплатить людей с новыми ремнями и крепкими сапогами, кто мог позволить себе печать на пальце исполнителя.
Хэлкомбы? Конечно. Но слишком очевидно. Слишком прямо.
«Подозрение падает на не тех», — шепнуло в ней что-то упрямое, материнское.
Когда они добрались до трактира у старой мельницы, день уже темнел, хотя было всего лишь после полудня: декабрь в Англии не любил свет. Над дверью висел выцветший знак с нарисованной кружкой. Внутри пахло дымом, жарёным луком, мокрой шерстью и человеческой усталостью. У огня сидели двое мужчин, не глядя в глаза никому. На столе у них лежала кость от мяса и нож, который не прятали.
Роуэн вошёл первым. Не как беглец. Как человек, у которого есть право.
— Три кружки эля, — сказал он трактирщику. — И хлеб. И место, где можно поговорить без ушей.
Трактирщик — толстый мужчина с красным лицом — смерил его взглядом.
— Ушей тут много, — буркнул он. — А языков ещё больше.
— Тогда выбери место, где уши будут мои, — сказал Роуэн.
Трактирщик фыркнул, но кивнул. И повёл их в маленькую комнату за кухней, где было тепло и пахло тестом.
— Сиди тихо, — сказал трактирщик, глядя на Элинор. — И не называй имён. Иначе завтра твоё имя будет у каждого на языке.
Элинор кивнула.
— Мы умеем молчать, — сказала она.
Трактирщик буркнул и ушёл, оставив хлеб и кружки на столе.
Мэг осталась у двери, как маленькая стража. Элинор сняла плащ, чувствуя, как плечи болят. Роуэн не снимал своего. Он стоял так, будто даже тепло — роскошь, которую нельзя позволять.
— Теперь, — сказала Элинор, — вы расскажете мне, что именно вы знаете о Хэлкомбах. И почему вы, капитан их дома, спасли меня.
Роуэн опёрся рукой о стол. На его перчатке была грязь. На лице — след усталости, которую он не показывал.
— Я не «их капитан», — сказал он. — Я служу человеку, который связан с ними. Обязательством. Не дружбой.
— Обязательства — это тоже цепи, — сказала Элинор.
— Да, — просто ответил Роуэн. — Но цепи бывают разной длины.
Он достал из-под плаща кожаный мешочек и положил на стол. Развязал.
Внутри было письмо. Пергамент, печать.
Элинор почувствовала, как горло пересохло.
— Это то письмо, которое вы везли? — спросила она.
— Да.
— Кому?
Роуэн посмотрел на неё так, будто решал: можно ли дать ей ещё одну опасность, кроме уже имеющихся.
— Человеку, который мог бы помочь вам в суде, — сказал он наконец. — Но только если у нас будут доказательства похищения.
— У нас есть мои слова, — сказала Элинор.
— Ваши слова — это не доказательство. Это повод назвать вас… — он не договорил, но Элинор поняла.
Элинор медленно кивнула.
— Тогда мы найдём доказательства, — сказала она.
— Мы? — Роуэн поднял бровь.
— Да, мы, — ответила Элинор. — Потому что вас уже видели. Вы уже стали частью этого. И если вы думаете, что можете уйти, как будто ничего не было, — вы ошибаетесь.
Роуэн смотрел на неё несколько секунд. Потом коротко выдохнул — как человек, который признаёт очевидное.
— Вы правы, леди Грей.
Элинор вздрогнула.
— Не называйте меня так. Здесь слишком много ушей.
— Как тогда?
Элинор на секунду задумалась. В её жизни редко спрашивали, как ей удобно. Обычно решали. И вот этот простой вопрос внезапно стал почти интимным.
— Элинор, — сказала она.
Роуэн произнёс это тихо:
— Элинор.
Мэг у двери резко кашлянула, будто напоминая, что они всё ещё в мире, где слова могут быть оружием.
Элинор вернулась к письму.
— Читайте, — сказала она.
Роуэн кивнул и развернул пергамент.
Письмо было коротким, сухим. В нём говорилось о «деле наследницы», о «порядке», о «необходимости предотвратить скандал». И подпись… подпись была не Хэлкомба.
Подпись была чужая, но знакомая по слухам. Человек, имя которого слишком часто звучало в коридорах власти и слишком редко — в добрых разговорах.
Элинор почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Это… — начала она.
— Да, — сказал Роуэн. — Это письмо не должно было попасть к вам на глаза. Оно должно было попасть к адресату. Но теперь…
— Теперь оно стало доказательством? — спросила Элинор, и голос у неё стал почти спокойным.
— Теперь оно стало приманкой, — сказал Роуэн.
Элинор подняла взгляд.
— Приманкой для кого?
Роуэн медленно положил письмо на стол, как будто это был нож.
— Для тех, кто уже идёт за вами не с дубинкой, — сказал он, — а с бумагой. И с правом на «вынужденные решения».
Элинор почувствовала, как холод поднимается из живота к груди.
— Они объявят меня беглянкой? — спросила она.
— Или невестой, которая «сбежала от долга». Или женщиной, которую «нужно вернуть под опеку». Формулировку подберут. Они всегда подбирают.
Элинор сжала пальцы. Перстень матери холодил кожу.
— Тогда я не вернусь под опеку, — сказала она.
— Вам не дадут выбора, — сказал Роуэн.
Элинор посмотрела на него прямо, без просьбы.
— Тогда мы сделаем выбор сами.
Роуэн молчал. И Элинор поняла: она сказала это не только про бегство. Она сказала это про жизнь, которая больше не будет «по бумаге».
Снаружи, за стеной, раздался стук копыт. Не один всадник. Несколько.
Мэг у двери побледнела.
— Миледи… — прошептала она.
Роуэн поднял руку, требуя тишины, и подошёл к маленькому окну. Глянул — и его лицо стало чуть жёстче.
— Они нашли нас, — сказал он очень спокойно. — И на этот раз у них нет капюшонов. У них плащи с ливреей.
Элинор почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Чья ливрея? — спросила она.
Роуэн медленно повернулся.
— Хэлкомбов, — сказал он. — И у старшего на руке — тот самый перстень.
И в этот момент Элинор поняла: перстень-печать оказался не ошибкой. Он был предупреждением.
А теперь — приговором.