ВНИМАНИЕ!
Вы сейчас читаете вымышленную историю. Все персонажи, события и места, описанные здесь, являются плодом воображения автора. Любое сходство с реальными людьми (живыми или мертвыми), событиями или местами — чистая случайность.
Автор не несет ответственности за то, какое влияние текст окажет на вашу психику. Если вы впечатлительный человек, страдаете от тревожности или имеете другие психологические проблемы, пожалуйста, воздержитесь от дальнейшего чтения.
Вы были предупреждены.
------------------------------
**ЧАСТЬ 1**
Я всегда думала, что знаю своих родителей. Они были обычные, самые типичные взрослые: иногда строгие, иногда смешные, иногда усталые, но всегда — родные. Я росла с ними в одной квартире всю жизнь, и за свои семнадцать я ни разу не чувствовала от них ничего хоть немного пугающего. Я могла злиться, раздражаться, уставать от их нравоучений, но никогда — бояться.
До декабря.
До той поездки.
Но об этом — позже. Сначала всё было обычным. Настолько обычным, что сейчас мне хочется кричать от того, как я к этому привыкла.
***
Родители уехали к родственникам в деревню, всего на пару дней. Это начало декабря, когда ещё не чувствуется настоящей зимы, но уже вечерами так рано темнеет, что кажется — ночь проглатывает всё вокруг. Они уехали утром, а я осталась одна в квартире.
Мне не было страшно. Я вообще не боялась оставаться одна. Я делала уроки, готовила простые ужины, болтала с подругой по телефону и в целом наслаждалась тишиной. Всё было… нормально. Я помню даже, что в ту ночь, когда они уехали, я очень долго сидела в интернете, читала какие‑то статьи про психологию, слушала музыку. Улеглась поздно, но спокойно.
На следующий день тоже ничего не произошло.
А потом родители вернулись.
***
Вернулись вечером, и с самого порога я почувствовала, что что‑то… странно. Не то чтобы они выглядели ужасно или как-то существенно отличались — нет. Скорее, я почувствовала, что от них будто веет холодом. Или пустотой.
— Ну, как без нас пожила? — спросил отец, и я заметила, что спрашивает он механически. Как будто ему всё равно.
Мама обняла меня как-то быстро, почти скользяще, как будто выполняла жест, который нужно сделать, но не хочется.
Я ещё подумала, что, наверное, просто устали. Дорога, поездка, зима.
Но уже в ту же ночь впервые почувствовала, что что-то не так.
Отец лёг спать позже обычного. Мама сидела на кухне, не включая свет, только настольную лампу, и почему‑то вытирала её салфеткой снова и снова, хотя там не было никакой пыли. И она ничего не говорила. Вообще не отвечала, даже когда я заходила и спрашивала, всё ли в порядке.
Я подумала, что просто родители устали. Да, так я себе это объяснила. Проще всего объяснять странности усталостью.
***
Следующие два дня начали выглядеть по-настоящему пугающе.
Отец стал уходить ранним утром — настолько ранним, что я даже пару раз не слышала, как хлопала входная дверь. Мама же взяла отгул на работе, причем не на один день, а на несколько сразу. Она сказала, что заболела, но выглядела она вовсе не как больной человек — скорее как человек, который пытается скрыть, что с ней происходит.
Когда я спрашивала, что происходит, она не отвечала. Просто отворачивалась. Или делала вид, что занята. Или вообще уставлялась в телефон, в котором экран даже не был включён.
Но самое страшное было то, как изменилось её ли цо.
***
Это случилось вечером на третий день после их возвращения.
Я подошла к маме и спросила:
— Мам, а что с папой? Почему он так рано уходит и так поздно приходит? Ты… вы оба как будто не выспались, или заболели… что происходит?
Она повернулась ко мне медленно. Слишком медленно. Так двигаются люди, которые услышали что-то неожиданное, но не знают, как среагировать. Но проблема была не в том, как она повернулась — проблема была в её лице.
Раньше у неё были мягкие черты, добрые. Но теперь…
Я не сразу поняла, что именно изменилось. Как будто всё лицо стало немного другим, едва заметно, но всё же не тем, которое я помнила. Линии стали жёстче. Складки возле рта глубже, будто она долго скалится — но я ни разу не видела, чтобы она улыбалась за эти дни. Её глаза… я не могу это толком объяснить. Как будто их цвет стал чуть светлее, но не естественно светлее — а как будто поверхность тусклого льда покрыла радужку. И под глазами появились тени, не как от недосыпа — а как будто кожа там стала тоньше, почти просвечивающей. Ты смотришь — и кажется, что вот-вот увидишь что-то под ней, что-то тёмное.
И главное — лицо стало как будто неподвижным. Не полностью, конечно, но те маленькие движения, которые обычно есть у любого человека — микромимика, лёгкие реакции — у неё исчезли. Она была похожа на человека, который носит маску своего же лица.
Я почувствовала, как по спине пробежал холод.
И в тот момент я впервые по-настоящему испугалась.
Мама смотрела на меня секунд десять, слишком долго, а потом ответила:
— Всё хорошо. Не задавай вопросов.
И отвернулась.
Фраза прозвучала так, будто её произнесла не она. Или не та она, которой я привыкла доверять.
***
Я решила дождаться отца. Хотела поговорить хотя бы с ним. Может быть, он объяснил бы мне, что происходит, и почему они оба стали такими… странными.
Была почти ночь, я сидела у себя в комнате и прислушивалась, как в квартире тихо — слишком тихо. Мама давно ушла в спальню, но дверь оставила приоткрытой, и иногда оттуда доносилось тяжёлое ровное дыхание, будто она спала слишком глубоко или, наоборот, притворялась.
Вдруг, примерно в половине первого, я услышала шаги в подъезде. Они были медленные, но уверенные. Неторопливые. И почему-то у меня сразу возникло чувство, что это отец.
И снова — я испугалась этого.
Он открыл дверь. Очень тихо, почти неслышно. Но звук защёлки я уловила. И осторожно выглянула в узкую щель двери своей комнаты.
То, что я увидела, заставило меня вжаться в стену.
Отец стоял в коридоре в тёмной одежде — не в той, в которой обычно ходил на работу. Он не снял обувь, хотя на ней были тёмные пятна, которые я не успела рассмотреть. В руках у него был пакет. Большой. И с него капало что-то красное.
Не кровь. Я убеждала себя, что это точно не кровь. Может, краска. Может, сок. Может… всё что угодно. Главное — не то, что я подумала.
Но сердце стучало так, будто я уже знала правду, просто не хотела её принимать.
Мама выбежала из спальни почти мгновенно — так быстро, будто ждала именно этого момента. В руках у неё были тряпки. Она упала на колени прямо на пороге коридора и начала вытирать капли с пола, шепча что-то быстрым, невнятным голосом.
Отец даже не посмотрел на неё. Он прошёл на кухню, не снимая обуви, так тяжело, что пол скрипнул. И пакет он держал так, будто не хотел, чтобы что-то внутри касалось его самого.
А глаза…
Они были точно такими же, как у мамы — слишком светлыми, слишком блёклыми, как будто чужими. И в глубине их горел тихий, нездоровый огонь.
Тот огонь, от которого хочется убежать.
Я не смогла выйти из комнаты. Хотела, но ноги будто приросли к полу. Я только закрыла дверь чуть плотнее, оставив щель, и слушала.
На кухне что-то звякнуло. Потом отец что-то переложил. И вдруг раздался звук… даже не знаю, как его описать. Как будто рвут плотную ткань. Или ломают что-то мягкое, ломающееся с влажным хрустом. Или… нет. Я не хочу подбирать аналогии.
У меня поднялась тошнота. Я закрыла рот ладонью и тихо-тихо заплакала.
И всю ночь я не спала. Не смела даже двигаться. Я слышала, как родители шептались, как мама всё вытирала, как отец медленно ходил по кухне. И самое страшное — иногда они словно шептали одновременно, одинаковым тоном, одинаковой скоростью, будто у них стал один голос на двоих.
Только к утру они ушли в спальню.
Я выбралась на кухню, дрожа. И ничего не нашла. Никаких следов. Ни капель, ни пятен, ни пакета. Всё блестело чистотой, будто ничего и не было.
Я быстро собралась и ушла на занятия.
***
Но стоило мне выйти из подъезда, как меня остановили двое людей в форме. Полицейские. Один из них сказал:
— Девушка, вы не видели молодого человека? — и показал фото.
Я посмотрела пару секунд и ответила:
— Нет. Не видела.
Они поблагодарили и ушли, но у меня в животе всё сжалось в тугую ледяную точку.
Потому что я видела этого человека.
Я не знала его имени. Но я видела его — вчера вечером, за окном кухни напротив. Он выходил из подъезда соседнего дома, быстро, как будто опаздывал. Я бы и не запомнила его, если бы он не посмотрел в сторону нашей квартиры — прямо в окно кухни — и не замер на секунду.
И в тот момент в окне мелькнул силуэт моего отца, а теперь полиция ищет этого человека.
И отец принёс домой что-то в пакете, и мама вытирала следы, И их лица стали чужими.
Я знала: всё это связано. Я просто не понимала — как.
***
Когда полицейские ушли, я ещё долго стояла возле подъезда, пытаясь прийти в себя. Холодный декабрьский воздух бил по лицу, но я почти не чувствовала холода. У меня пальцы дрожали — не от мороза, а от того, что я скрыла правду. Я не знала того парня, но знала, что его взгляд, направленный на наше окно, был последним, что я видела, прежде чем отец вошёл домой той ночью.
Я шла к университету почти на автопилоте. Люди вокруг что-то говорили, машины сигналили, ветер гонял редкий снег, но я будто двигалась в отдельной, замороженной реальности. Голова была тяжёлой, руки мокрыми — я только минут через десять поняла, что всё это время сжимала ремень рюкзака так сильно, что ладони вспотели.
Внутри моей головы все это время звучал только один вопрос: «Что происходит с моими родителями?»
***
Университет встретил шумом и теплом, но это не помогло. Я сидела на парах и ничего не слышала. Буквы на доске сливались, слова преподавателя казались мне далёкими. Я то и дело ловила себя на том, что смотрю на дверь аудитории, будто ожидаю, что вот-вот войдёт отец, так же молча, как вчера, и просто встанет в дверях.
В какой-то момент подруга толкнула меня в бок.
— Ты что такая бледная? — спросила она. — Заболела?
— Да, наверное, — сказала я и попыталась улыбнуться.
У меня ничего не вышло. Улыбка получилась натянутой.
— Хочешь, после пар к тебе зайду? — предложила она. — Принесу мандаринов, мёда. Новый год же почти.
От одной мысли о том, что мне придётся привести кого-то домой, меня чуть не вывернуло. Нет. Ни за что. Я не могла никого туда привести. Я не могла даже сама туда возвращаться.
— Нет, — сказала я слишком быстро. — Не надо. Я… Я просто устала.
Она посмотрела на меня как-то настороженно.
— Точно всё в порядке?
Я снова попыталась улыбнуться. Получилось ненамного лучше, чем в первый раз.
***
Пары наконец закончились, и я не знала, что делать дальше. Возвращаться домой мне совсем не хотелось. Но и оставаться где-то — тоже. Были сумерки, улицы уже зажгли фонари, и тени казались длиннее, чем обычно.
Я пошла медленно к остановке, но остановилась, не доходя нескольких шагов. Было чувство, что за мной кто-то наблюдает. Я оборачивалась, но никого не видела. Тем не менее чувство слежки нарастало с каждым шагом, пока я не почувствовала почти физическое давление в спине.
Я уже резко обернулась.
На улице обычные люди. Женщина с пакетом. Мужчина-доставщик еды, едущий на велосипеде. Пара подростков. И всё. Но я чувствовала взгляд. Как будто он пронизывал насквозь.
Звонок телефона заставил меня вздрогнуть. На экране высветилось «Мама».
Я несколько секунд уставилась на это слово. Оно казалось чужим. Будто я смотрела на номер незнакомого человека, случайно подписанного родственным именем.
Я ответила.
— Ты где? — спросила мама. Голос был ровным, но в нём не было ни тепла, ни раздражения, ни тревоги. Ничего. Он был пустым.
— На улице, — сказала я. — Иду домой.
Пауза была длинной. Слишком длинной.
— Хорошо, — ответила она. — Мы будем ждать.
И повесила трубку.
Я стояла на месте, ощущая, как по коже проходит волна холода.
«Мы будем ждать» - Это прозвучало так, как будто я должна прийти. Как будто у меня нет другого выбора. И я шла домой не потому, что хочу, и не потому, что меня туда что‑то тянет — а потому, что мне приказали.
***
Когда я подошла к дому, в окне нашей кухни горел свет.
И я сразу почувствовала, что что‑то не так. Свет горел слишком ярко, почти белым цветом, как при больничной лампе. Но у нас дома никогда не было такого света. Лампочки были обычные — мягкие, жёлтые. Этот же свет казался ледяным.
Я медленно поднялась по лестнице. На площадке было тихо. Слишком тихо. Я вспомнила, что раньше тут часто слышались шаги соседей, работающий телевизор за стеной, шум подъездной двери. А теперь — будто весь дом вымер.
Я вставила ключ в замок. И у меня дрогнула рука.
Дверь была… не то, чтобы приоткрыта. Но лёгкая. Слишком лёгкая. Как будто её держали с другой стороны… или как будто замок не был полностью закрыт.
Я зашла.
Мама стояла в коридоре.
И снова — то же ощущение. Как будто что-то в её лице изменилось ещё больше. Тени под глазами стали ещё сильнее. Глаза — ещё светлее. Лицо — ещё неподвижнее. Но главным было то, что мама стояла слишком прямо. Неподвижно. С руками вдоль тела, как солдат на линейке.
— Ты поздно, — сказала она.
Я закрыла дверь. Или попыталась. На секунду мне показалось, что мама мешает полотном халата. Но когда я посмотрела — нет. Халат был далеко. А дверь просто не хотела закрываться. В какой‑то момент щёлкнул замок, и я почувствовала, что тут что‑то не так.
Отец сидел на кухне. Я видела это с порога, потому что дверь была открыта. Он сидел ровно так же, как мама стояла — слишком ровно. На столе перед ним лежал тот самый пакет. Пустой. Но на дне были какие‑то тёмные следы, которые он медленно, очень медленно вытирал салфеткой.
Я почувствовала, что мне дышать стало тяжело. Воздух был густым, словно туманным. И пахло… я не знаю. Не кровью. Не химией. А чем-то странным. Как будто мокрая земля смешалась с железом. Пахло зимним подвалом.
Мама закрыла за мной дверь. И шагнула ближе.
— Что у тебя спрашивали? — тихо спросила она.
— Кто? — я сделала вид, что не понимаю.
— Люди на улице. Мы видели из окна. — Она говорила ровно. Словно диктовала.
— Ничего, — сказала я. — Просто спросили про какого-то молодого человека.
Отец поднял голову. Его глаза блеснули.
— И что ты сказала? — спросил он.
Я сглотнула.
— Что не видела.
Тишина повисла в воздухе, как туман. Мама и отец молча смотрели на меня, будто что‑то изучали. Словно решали, верить мне или нет.
Я почувствовала, что дрожу.
— Правильно, — сказал отец.
И улыбнулся. Эта улыбка была самой страшной вещью, которую я видела за всю свою жизнь. Не потому, что она была злой. Или безумной. Нет. Она была слишком широкой, неестественно широкой, как будто кожа на лице натянулась сильнее, чем могла. И край этой улыбки поднялся намного выше, чем должен. Скулы будто стали более резкими, чем несколько дней назад.
И в этот момент я поняла: их лица по-настоящему меняются. Не образно. Не эмоционально, а физически.
Отец наклонил голову набок, и движение было таким же медленным, как у мамы. Как будто они оба теперь двигались по каким‑то другим правилам.
— Ты сделала правильно, — повторил он. — Мы… очень ценим это.
Мама подошла ближе ко мне и положила руку мне на плечо. Холодную. Слишком холодную. И крепкую — настолько, что я почувствовала, как пальцы впиваются мне в кожу.
— Ты же знаешь, мы всё делаем для тебя, — сказала она.
Я чувствовала, как сердце колотится под самым горлом. Я чувствовала, что если скажу хоть слово — расплачусь.
— Да, — выдохнула я. — Я понимаю.
Мама отпустила меня. Отец встал. Я увидела, что он как будто стал выше. Или тоньше. Ноги выглядели немного… непропорционально длинными. Или мне показалось. Может, свет так падал.
Они смотрели на меня.
А я — на них.
И в этот момент я поняла: они не хотят, чтобы я услышала правду. Они хотят, чтобы я боялась.
***
Ночь была долгой. Я заперлась у себя в комнате, но замок выглядел смешной защитой. Я слышала шаги. Иногда — шёпот. Они переговаривались. Иногда одновременно. Иногда будто бы повторяли друг друга, только с небольшой задержкой — как эхо.
Я сидела на кровати, уткнувшись в колени, с телефоном в руках. Хотела позвонить подруге. Или в полицию. Или кому угодно. Но я знала: если я сейчас вызову кого-нибудь — они услышат. Я знала, что услышат. Потому что в квартире не было ничего, что могло бы заглушить звук.
А мама иногда проходила мимо моей двери.
Шаг за шагом. Медленно. Ровно. Я видела тень под дверью. И слышала: она останавливалась прямо у двери. И стояла так несколько секунд… А затем уходила.
Отец тоже ходил. Но его шаги были тише. Более плавные. Иногда я их почти не слышала, а потом вдруг он появлялся прямо под дверью — и уходил.
Так продолжалось часами. И я сидела, зная, что они что-то ждут. Ждут момента, когда я сделаю ошибку.
***
Под утро я вырубилась. Проснулась от того, что в окно ударил первый свет. Я не помнила, как уснула.
Но главное было то, что в квартире было тихо. Страшно тихо.
Я осторожно вышла в коридор. И первое, что меня поразило — родители спали. В своей спальне. Их дверь была закрыта. Из‑под неё не било света. Не слышалось дыхания.
Тишина.
Я быстро залезла в ванную, умылась, вытерла дрожащие руки. Отражение в зеркале было бледным, испуганным. Глаза красные.
Я вышла на кухню. Всё было чисто. Ни единого следа. Я быстро собрала учебники, оделась и вышла из квартиры, стараясь не шуметь. Когда закрывала дверь, услышала за стеной звук — очень лёгкий. Будто кто-то встал с кровати.
Я сбежала по лестнице. И только на улице смогла вдохнуть спокойно.
***
Но стоило мне пройти несколько метров, как чья-то рука легла мне на плечо. Я вздрогнула, обернулась. Передо мной стоял тот же полицейский, что вчера. И у него в руках было другое фото.
— Девушка, подождите, — сказал он. — Нам нужно с вами поговорить.
И в этот момент я поняла: всё только начинается.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ ВЫЙДЕТ 25 ДЕКАБРЯ, НО ЕСТЬ РАННИЙ ДОСТУП В ОЗВУЧЕННОМ И ТЕКСТОВОМ ВАРИАНТЕ
Ранний доступ к видео/аудиоисториям с живой озвучкой автора историй
Так же можно найти нас на других площадках.
ВК группа
Boosty (эксклюзивы и ранний доступ)
Телега
Rutube