«Сильфиды» Франсуа Шеньо стали сенсацией парижского международного Festival d’Automne
В Париже в Большом дворце завершилась ретроспектива хореографа Франсуа Шеньо — самого яркого представителя современной французской сцены и главного героя Осеннего фестиваля (Festival d’Automne). Под финал он показал новую версию своего радикального перформанса «Сильфиды» с участием этуали Парижской оперы Жермена Луве. Рассказывает Мария Сидельникова.
Festival d’Automne в Париже — старейший фестиваль французской столицы, ведущий свою историю с 1972 года, когда правил Жорж Помпиду, известный покровитель современных искусств. Местной повесткой фестиваль никогда не ограничивался. Напротив, всегда стремился расширить границы, как географические, так творческие. Поэтому в разные годы на его афишах рядом с западными мэтрами мирового уровня, такими как Патрис Шеро, Роберт Уилсон, Джон Кейдж, появлялись и большие имена из бывшего Восточного блока. Так Париж когда-то открыл для себя Эймунтаса Някрошюса, Валерия Фокина, Льва Додина и даже Евгения Гришковца.
К каждому выпуску Осенний фестиваль (который, вопреки названию, на самом деле идет аж до конца января) готовит ретроспективу одного из ключевых артистов современной сцены, чаще танцевальной, но необязательно. Последние громкие «портреты» были посвящены Мерсу Каннингему, Анне Терезе Де Керсмакер, Маги Марен, Люсинде Чайлдс. Однако в 2022 году, после полувекового правления бессменного худрука Мари Коллен, руководство фестиваля полностью обновилось, а вместе с ним изменилась и художественная повестка. Команда молодых кураторов во главе с итальянкой Франческой Корона провозгласила курс на выход за рамки привычного культурного потребления, так что художественный вектор сместился в сторону актуальности, междисциплинарности, коллективных практик и, главное, творцов не бронзового возраста. И сложно найти артиста, воплощающего эти идеи лучше, чем герой нынешнего выпуска.
42-летний Франсуа Шеньо — танцовщик, хореограф, певец, исследователь и страстный поклонник Средневековья. Его карьера не укладывается в традиционные классификации и жанры.
Он получил образование классического балетного артиста в Парижской консерватории и до сих пор держит свое подтянутое, эластичное тело в такой форме, что действующим балетным танцовщикам и не снилось.
Впрочем, без слов Шеньо заскучал и отправился учиться в Центр средневековой музыки. Освоил там григорианское пение и чтение невм (архаические знаки музыкальной нотации), штудировал труды немецкой монахини Хильдегарды Бингенской. Но параллельно танцевал у Аллана Буффарда и Бориса Шармаца и вообще всегда шел своей дорогой. Двадцатилетний творческий путь этого уникального артиста под стать средневековым рыцарским романам. Всех встреченных на этом пути прекрасных дам, хореографов и художников он брал в соавторы. В доспехах-костюмах или без них, на босу ногу или на пуантах, отплясывая танцы аргентинских пастухов, канканы или ритуальные «пляски смерти», под аккомпанемент аргентинской певицы и композитора Нади Ларше (см. “Ъ” от 24 сентября), в дуэте с 82-летним гуру театра буто Акадзи Маро или с молодым и модным французским скульптором Тео Мерсье, на больших театральных сценах и в подземельях городского паркинга — всюду Шеньо чувствует себя своим и среди своих.
Этот неконвенциональный путь увенчался официальным признанием: с 2026 года Франсуа Шеньо возглавит Национальный хореографический центр Кана в Нормандии, а «портрет» на Осеннем фестивале, состоящий из девяти ключевых спектаклей, можно считать творческим манифестом.
Самым ожидаемым событием программы стало возобновление «Sylphides» (2009) — культовой работы Франсуа Шеньо с аргентинской танцовщицей и художницей Сесилией Бенголеа.
В четыре руки они работали на протяжении десяти лет (2005–2015), в том числе по заказу Лионской оперы и Вуппертальского танцтеатра Пины Бауш. Но даже эти прогрессивные труппы едва ли решились бы на исполнение их радикальных «Сильфид», в которых Шеньо исследует свою любимую тему телесных трансформаций.
Речь не столько о балетных сильфидах, сколько об одноименных стихийных духах из большой традиции европейского оккультизма. Мифологических воздушных существ, что населяли сначала алхимические трактаты, затем игривую литературу XVIII века и только потом перепорхнули в романтический балет, став синонимом грации и легкости, хореографы лишили самой сути — воздуха.
В залах и коридорах, что огибают неф Большого дворца, полутемно и пусто. На полу лежат раздувшиеся черные латексные мешки. Некоторые неподвижны и молчаливы, другие едва заметно дышат и жалобно поскуливают, а третьи вдруг неожиданно подпрыгивают без всякой видимой причины. Навязчивый свистящий гул пылесоса, от которого не укрыться ни в одном углу, дополняет эту инфернальную картину.
Мешки, а вслед за ними и зрители потихоньку распределялись по залам и начинали свои причудливые превращения. Сначала невинные и даже комичные: то складывались улиткой — вытащат рожки и деловито поскользят по полу, то растягивались вальяжным тюленем, то сворачивались в пузатую фигурку-человечка, жалобно протягивающего толстые короткие руки или подкатывающего — буквально — к соседнему равнодушному мешку. Зрители подхихикивали, подходили ближе, прислушивались. Из каждого мешка торчала трубка — через нее внутрь попадает воздух.
Писк и мычания, что слышались вначале, постепенно сменились тяжелым дыханием. Тогда из толпы появлялся караульный (один из артистов, они менялись ролями) и выпускал из мешка лишний воздух. Казалось бы, вот оно, освобождение, но не тут-то было.
На глазах зрителей с невинными одушевленными бурдюками происходил следующий виток трансформаций. По мере того как выходил воздух, латекс стягивал заключенные внутри тела, превращая их будто из черного мрамора высеченные скульптуры или в жутких пришельцев, для которых каждый шаг — борьба с новым телом, или в груду людей, копошащихся в нефти.
От натуралистичности этих превращений становилось не по себе: одна зрительница в легкой панике даже начала расспрашивать лежащую на полу «статую», все ли с ней в порядке. Спустя несколько минут из мешка показался роскошный балетный подъем, а вслед за ним и длиннющая скульптурная нога этуали Парижской оперы Жермена Луве. Переживать было за что. Но «Сильфиды» Шеньо, в отличие от легендарного балета Филиппо Тальони, заканчиваются хеппи-эндом. «Духи воздуха» никуда не исчезают, а напротив, освобождаясь в конце концов от латексных пут, словно обретают крылья и пускаются в жизнеутверждающий пляс, даря себе и зрителям мощный глоток воздуха творческой свободы: авось до следующего выпуска Осеннего фестиваля хватит.
Мария Сидельникова
Держите новости при себе. Присоединяйтесь к Telegram «Коммерсанта».