С вечными образами, произведенными внутри русской литературы, есть некоторая проблема. Мы можем причислить к ним Онегина, Печорина, Обломова и многих других важных для нас персонажей из школьной программы, но они не соответствуют критериям.
Дело в том, что вечный образ должен переходить из культуры в культуру и многократно воплощаться в различных произведениях искусства. Нельзя сказать, что Онегин смог особо разгуляться на просторах, скажем, современной американской или французской литературы. Причина не в том, что Онегин недостоин. Он слишком молод, чтобы стать вечным.
Большинство вечных образов появилось давно – например, в древнегреческом искусстве, которое черпало материал из мифологии. Европейские образы, такие как Дон Жуан и Фауст, создавались на основе большой массы легенд и бродячих сюжетов. Они не принадлежали конкретной, индивидуальной творческой системе. Уже упомянутый Онегин – очень пушкинский персонаж. Он дуэлянт, повеса и в финале – безответно влюбленный. Чтобы оторвать его от Пушкина, нужно время. Но не только оно! В образе должен быть всечеловеческий потенциал – то, что есть во многих. Установка на общее в Новое время сменилась установкой на индивидуальное, и вечные образы фактически перестали генерироваться уже в XIX веке. Хотя есть исключение – герои комиксов. О них надо говорить отдельно.
Таким образом, только сказочные персонажи могут претендовать пока что на вечность – Баба Яга, Кощей, Иван-дурак. Да и то трудно назвать великие нерусские произведения, где они бы играли сколь-либо значимую роль. В европейских сказках были свои герои и злодеи, и наших брать никто не спешил.
Русская литература относительно молода, и наиболее яркий ее период был краток. Уже с середины ХХ века русским текстам становится все сложнее выйти на мировую арену. Эмигрантская литература воспринималась нередко как политический манифест. Например, долгое время проза Шаламова на западе считалась документальной, а эстетические ее свойства отрицались. Кажется, что это какой-то недостаток русской литературы, но можно увидеть в этом скрытую силу. Русская литература всевосприимчива. Она смотрит вокруг, берет лучше и переплавляет внутри себя образы, чтобы потом сделать нечто принципиально новое.