3. Лариса Павловна
Суббота в кардиологическом отделении была днем обманчивого спокойствия. Плановые операции не проводились, новые пациенты не поступали, но рутина — эта вечная спутница медицины — никуда не исчезала. Раздача лекарств, измерение давления и температуры, перевязки, уколы. Для медсестры Ларисы Павловны Пановой этот день начинался как сотни других, пропитанных запахом антисептика и тихим гулом больничной жизни.
Примерно в 11 подошел на пост где дежурила их сестринская бригада (состоящая из 4 медсестер) пациент и попросил сделать обезболивающий укол. После операций на сердце каждый вечер приходила специальная медсестра со своим специальным чемоданчиком и всем ставила опиоидный укол обезболивающего. Но в течение дня если всё-таки начинало болеть пациенты обычно вызывали кнопкой в палату (если сильно болело) либо сами подходили на пост (если боль была терпимой) и просили поставить обезболивающее. Медсестры отделения ставили уже местные анестетики.
Так как больной подошел сам значит болело не очень поэтому Лариса Павловна отправила его в процедурный кабинет и сказала, что сейчас подойдет сама.
Процедурная располагалась прямо напротив ординаторской врачей. Проходя по коридору, Лариса на полшага замедлила ход. Её ухо, настроенное на звуковой фон отделения, уловило нечто чужеродное, доносящееся из-за двери ординаторской. Негромкий, но настойчивый скрип. Старый деревянный стол, пожалуй. Мысль мелькнула и тут же угасла, вытесненная профессиональным долгом.
В процедурной она привычными движениями взяла шприц, ампулу лидокаина, вскрыла её, набрала прозрачную жидкость. Действия были отточены за десять лет работы до автоматизма.
Дверь в процедурную была открыта и поэтому кое-что до медсестры долетало.
Звуки. Звуки из-за двери ординаторской. Теперь четче. Скрип, прерывистый, ритмичный. И еще… шлепки. Влажные, мягкие шлепки, знакомые до боли, до мурашек по коже.
Лариса замерла со шприцем в руке прислушиваясь.
«Ебутся», — грубо и ясно пронеслось в голове, покраснеть она конечно не покраснела, но сердце стало от волнения колотиться чуть сильнее.
Мужчине который стоял тут же и дожидался обезболевающего укола судя по его лицу было не до прислушиваний к посторонним звукам.
Поставив укол и отпустив пациента, она вышла в коридор. Он был пуст и безмолвен. Сделав несколько шагов в сторону ординаторской, она остановилась, притворившись, что поправляет плакат на стене. Теперь звуки были отчетливее. К скрипу и шлепкам добавились приглушенные, сдавленные стоны. Женские. Низкие, грудные, полные того самого наслаждения, которое не спутать ни с чем. И прерывистое мужское дыхание.
Стены в клинике были толстыми, но вот дверь, которая была практически напротив процедурной толщиной не отличалась.
Зазвонил ее телефон.
- Тебя в 406 палату вызывают – это старшая медсестра с поста. - Укол наверно нужен.
- Сейчас- вот блин не вовремя.
И заторопилась в палату на вызов.
Так и оказалось. Нужен укол обезболивающего.
Она метнулась обратно в процедурный. И стала готовить новый шприц, ампулу и одновременно косилась на дверь ординаторской.
Сегодня суббота. Дежурный врач Марина Николаевна. Больше там никого не могло быть. Ну кроме ее мужчины конечно. Лариса это про себя думала, и сама себе не верила.
Лариса снова прислушалась. Звуки не стихали. Это продолжалось уже достаточно долго. Ритм ускорялся, сдерживаемые стоны становились немного громче.
«Господи, да она же… кончает», — прошептала Лариса про себя, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание. Она представила эту картину: Марина Николаевна, сбитая с толку страстью, её строгий халат расстегнут, а под ним — голая, влажная, трепещущая кожа. Ей самой захотелось этого — той же дикой, запретной, животной страсти.
Все готово для укола. Она еще раз посмотрела на дверь ординаторской и заторопилась в палату. Блин — вот не вовремя.
Через пять минут она шла уже обратно по коридору. Шла уже не торопясь и не спускала глаз с двери ординаторской. Ну кто там может быть? Думала может дверь откроется, и она рассмотрит мужчину. Женское любопытство, что тут поделаешь. Подходя к двери она почти совсем остановилась. Прислушалась. Звука уже не было. Ушел? Не увидела?
Войдя в процедурный она подошла к раковине которая была расположена прямо у выхода процедурного. Открыла тонкой струйкой воду (что бы были слышны звуки из ординаторской (если такие снова будут) и начала тщательно мыть руки. Предварительно долго, очень долго и тщательно их намылив.
Наклонила голову и одновременно исподлобья косилась на дверь ординаторской. Обычно она мыла руки минуту –две сейчас же она их мыла уже минут пять. Ничего. Никто не выходил. Пришлось закрыть воду, также тщательно еще минуты три вытирать руки. Она вытирала руки, а все ее существо было направлено на ту дверь. Она не прижималась к ней ухом, не подслушивала намеренно — она просто впитывала эту странную, напряженную ауру, исходящую оттуда. Это была не похоть, а скорее щемящее узнавание. Узнавание чего-то живого, настоящего, того, что давно выветрилось из ее собственной жизни.
И тут, как вспышка, память вернула ее на много лет назад. Не в ординаторскую, а туда, за высокий больничный забор, в густой сосновый бор.
Тот день был жарким, душным после смены. Она, тогда еще молоденькая Лариска, только что устроившаяся в клинику, и Ваня, тогда еще не муж, а нескладный инженер по медтехнике, который вечно что-то чинил и смотрел на нее влюбленными, голодными глазами. Он уговорил ее прогуляться после работы. Воздух был густым и пряным, пахло нагретой хвоей, смолой и далекой водой. Солнечные лучи пробивались сквозь кружево иголок, рисуя на земле золотистые узоры.
Они углубились в чащу, подальше от глаз, и Ваня, внезапно потеряв всю свою застенчивость, прижал ее к стволу старой, шершавой сосны. Кора впивалась в спину сквозь тонкую ткань платья, но ей было не больно. Его губы были обжигающими и нетерпеливыми. Он целовал ее так, как будто хотел поглотить.
— Ларис… давай здесь, — прошептал он, и его голос дрожал от желания.
— Дурак, нас увидят… — попыталась возразить она, но ее собственное тело уже предавало ее. Грудь налилась тяжестью, а между ног стало влажно и горячо.
Он не слушал. Его руки задирали подол ее легкого летнего платья. Пальцы скользнули под резинку трусиков, нашли горячую, трепетную плоть. Она вскрикнула, но не от протеста, а от нахлынувшего наслаждения. Его пальцы были настойчивы и точны, они знали, чего искать. Лариса откинула голову, глядя в синее небо сквозь ветви сосен. Мир сузился до запаха хвои, до жаркого дыхания Вани на своей шее, до невероятного, нарастающего сладострастия в самом центре ее существа. На ее слова что ей так стоя неудобно он вытащил ее на небольшую лужайку с высокой травой. Высоко (выше головы) задрал подол платья, стянул с нее тонкие, узкие трусики и они вдвоем мягко завалились на ковер из травы. Его рука нашла ту самую, сокровенную точку, и принялись ласкать ее, сначала нежно, потом все быстрее, увереннее.
Затем его горячее, и его напряженное, мужское достоинство прижалось к ее голой коже.
Он вошел в нее резко, заполняя собой всю, до самых краев. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Это было дико, первобытно. Сквозь накатывающие волны удовольствия она слышала, как он, задыхаясь, шептал ей на ухо похабные, пьянящие слова. Как его тело, сильное и потное, прижимало ее к земле в едином, неистовом ритме. Трава терла ее спину, бедра, но это только обостряло ощущения. Она чувствовала каждое его движение, каждый мускул, каждую каплю пота. Она кончила стремительно и беззвучно, закусив губу, ее тело сжалось вокруг него в серии сладких судорог. Он извергся в нее с глухим стоном, и они замерли, тяжело дыша, слившись воедино под шепот сосен.
Потом, уже одеваясь, она обнаружила, что муравьи сильно покусали ее голые ягодицы. Но тогда, в пылу она этого не почувствовала. Она чувствовала себя живой и желанной. Только уже вечером многократно переживая, вспоминая случившееся она все пыталась сообразить их видно было только с пятого этажа клиники или ниже? На пятом были операционные (они без окон), реанимации и предоперационные (там окна всегда закрыты жалюзи) или с нижних этажей их то же было видно. Но, а прочем это ее только возбуждало тогда, что их могли застукать как она сейчас похоже застукала Марину Николаевну.
Щелчок замка заставил ее вздрогнуть. Но никто пока не выходил. Только бы опять никто не позвонил. Тогда точно упустит возможность узнать кто там в ординаторской скрипел столом. (она почему-то была уверена, что это был стол) и от этого ее возбуждение еще усиливалось.
Не упустила. Когда она уже просто стояла боком к двери (а сама также из подлобья продолжала коситься на дверь) и просто держала в руках упаковку шприцов (если кто зайдет она тут что-то раскладывает) дверь приоткрылась на небольшую щель. Похоже посмотрели вдоль коридора (конспираторы хреновы - усмехнулась она мысленно). И наконец то вышел мужчина. И это был не врач что сильно удивило Ларису. Это же их больной. Евгений Петрович. Тот самый что сегодня пытался отпросится у Марины Николаевны на выходные домой. Так они что знакомы? Это что за концерт был тогда?
Евгений Петрович выйдя из кабинета не пошел по коридору отделения, а направился в другую сторону. К двери из отделения.
Ну это-то понятно. Походит по коридорам. Сходит в буфет купит чего ни будь и вернется в палату как ни в чем не бывало.
Больше из Ординаторской никто не выходил, пока. Но Лариса была уверена, что там Марина Николаевна, но все-таки хотела увидеть это сама. Вдруг кто другой.
Нет никого другого там не было. Вышла сама Марина минут через 10. И также спокойно также пошла по коридору на выход из отделения. Почти ничего не изменилось, только походка стала более женственной, а может это просто показалось. Но в Ларисе все это все равно вызвало острую почти физическую ностальгию.
Ларису Марина не увидела так та предварительно сменила диспозицию и отошла от двери процедурного в угол оставив под наблюдением самый уголок двери ординаторской достаточный что бы просто увидеть, что дверь открывается и успеть рассмотреть кто из нее, а выходит.
Так всё-таки Марина Николаевна. Ни с кем из мед сестёр она этим своим открытием делиться не собиралась. Не хотелось.
И сидя уже на своем месте на сестринском посту весь день переваривала эту сногсшибательную новость.
Марине Николаевне лет 40 кажется. Живет одна. Можно понять. Ну значит припекло раз на такое решилась. Ну где-то дома бы занимались этим. Может этот Евгений женат?
Кстати. Лариса достала из стеллажа папку с фамилией Петров. Папки всех больных отделения стояли у них на сестринском посту с фамилиями. Такой порядок. Открыла. При поступлении в отделение все больные записывали данные как свои, так и человека которому можно сообщать сведения о его состоянии. Обычно это жена –муж если есть. Если нет, то дети. Матери и пр.
Так, у него таким человеком записана женщина и фамилия как у него Петрова. Либо мама, либо жена. Скорее всего жена. Матерей редко записывают.
Понятно. Скорее всего женат. Ну рискует Марина Николаевна.
Евгений Петрович спокойно вернулся в палату примерно минут через 20. С пачкой какого печенья в руке прошел по коридору в свою палату. Лариса издалека наблюдала за ним приподняв голову из-за высокого стола сестринского поста.
Когда Марина вернулась она не видела. А к сестринскому посту она подошла уже часа через 2. Ничего особенного никто бы и не заметил. Это только Лариса увидела, что она сегодня чуть менее серьезная. И глаза блестят. Но это было заметно только ей для всех остальных все было, как всегда.
День был спокойным. без суеты. Ничего экстренного не случилось поэтому у Ларисы было время подумать о произошедшем. Она об этом и думала весь остаток смены.
И тогда ее снова накрыло волной памяти. На этот раз — более зрелой, насыщенной, южной. Адлер. Их первая семейная с Ваней поездка на море. Пансионат «Солнечный луч». Июльская жара, удушающая и сладкая. День ее рождения. Они с Ваней, сэкономив на ресторане, накупили на рынке темного, почти черного винограда, спелых персиков, оливок, еще чего-то что уже забылось и две бутылки не самого дорогого шампанского.
Вечером они вынесли все это на свой балкон на пятом этаже. Воздух был густым и обволакивающим, пахнущим кипарисами, морем и цветущими олеандрами. Впереди темнели стройные силуэты кипарисов, а за ними угадывалась темная полоса моря, мерцающая отблесками далеких огней. Сумерки сгущались быстро, окрашивая небо в бархатно-фиолетовые тона.
Они сидели на плетеных креслах, пили шампанское, смеялись и ели виноград. взгляд Вани становился все более голодным. Шампанское ударило и ей в голову, не пьяня, а возбуждая, разжигая кровь. Шампанское всегда действовало на нее как афродизиак снимающим все запреты.
Она встала, подошла к перилам балкона, оперлась на них локтями. Запах стоял летний, южный. А вид был завораживающим.
Ваня подошел сзади, обнял ее. Его руки скользнули по ее летним свободным брюкам. Он ласкал ее бедра. живот, а его губы жгли кожу на ее шее, плечах.
— Ваня, тут же… нас увидят, — прошептала она, но сама выгнула спину, прижимаясь к его набухшей плоти.
— Никто не увидит, — пробормотал он, еще сильнее прижимаясь к ней всем телом. — Темно уже.
Она только и смогла что повернуть голову вправо, влево посмотреть, что никого нет на соседних балконах.
Его руки стянули ее брюки и трусы. Ночной воздух, теплый и влажный, окутал ее обнаженное тело. Он стоял сзади, и его пальцы скользили по ее ягодицам, заставляя ее вздрагивать.
спереди лоджия было плотно зашита и поэтому то что на ней одежда только выше пояса видно не было.
Ну а то что с улицы видно, что на седьмом этаже, на балконе стоит немого наклонившись к перилам женщина, а позади нее мужчина, она тогда про это уже не думала.
Его руки раздвинули ее ноги, и он прильнул к ней. Губы, язык… горячие, влажные, бесстыдные ласки в ночи. Она вскрикнула, схватившись за железные прутья перил, чтобы не упасть. Он знал ее тело как никто другой. Он нашел тот самый чувствительный бугорок и принялся ласкать его — то нежно и круговыми движениями, то быстро и яростно. Она стонала, прикусывая губу, ее колени подкашивались.
Когда они потом пошли все-таки в номер она ему позволила немного больше чем обычно.
Уже в конце смены она позвонила мужу.
- Ваня, а ты что делаешь? Давай купим шампанского – предложила Лариса - Сегодня выпьем.
- Может коньячку? - быстро сориентировался Ваня.
- Себе можешь коньяку, а мне сегодня шампанского, две бутылки-произнесла Лариса со стальным отливом в голосе - Виноград, оливки черные и сыр с какой ни будь плесенью.
- А ужинать-то мы будем? — спросил он, и она представила его милое, немного озадаченное лицо.
- Сегодня мы будем как французы. Сначала вино и закуски, а потом…- она сделала паузу - если захочешь … можешь еще и поужинать.
Она положила трубку. Больница, скрипы, шепоты за дверью — все это осталось позади. Впереди была ночь, пахнущая сосной и морем, ночь, которую она собиралась вернуть.
Продолжение на канале Ежен Па.