Лифт, граждане, - это штука, конечно, капризная. Вроде бы механизм железный, советский, надёжный, как автомат Калашникова. А встанет посреди этажей - и всё, ты уже не инженер с высшим образованием, а просто кусок мяса в консервной банке.
Случилось это со мной вчерась. Возвращаюсь я, значит, с работы. Усталый, как собака после охоты на зайцев. А на обед у нас в столовой давали гороховый суп. Густой, с мясом, ароматный - пальчики оближёшь. Я, грешным делом, две порции умял. Для крепости организма.
Захожу в лифт. А там уже стоит она. Соседка наша, Люська. Ну, не Люська, конечно, а Людмила Прокофьевна. Дама видная, пышная, в пальто заграничном и духами пахнет -— аж в носу щиплет.
Я ей:
- Здравия желаю, Людмила Прокофьевна!
А она мне томно так:
- Ой, Семён Семёнович, и вам не хворать.
И лифт поехал. Раз, два... и вдруг - бабах! Тряхнуло нас, дёрнуло, и встали мы между третьим и четвёртым этажом. Свет мигнул и погас. Загорелась лампочка аварийная - тусклая, красная, как глаз у чёрта.
Стоим мы, значит, в темноте. Тишина такая, что слышно, как у Людмилы Прокофьевны сердце стучит: тук-тук-тук. И у меня в животе тоже начинается концерт. Это гороховый суп, граждане, проснулся и требует свободы.
Я терпел. Сжал я, значит, всё, что можно сжать. Думаю: "Семён, держись! Ты же культурный человек, не то что дворняга у подъезда. Нельзя при даме газы выпускать. Это, можно сказать, международный скандал".
А живот не понимает. Бурлит, как Волга в половодье. И давление нарастает. Чувствую - ещё секунда, и меня разорвёт, как паровой котёл на заводе.
И тут Людмила Прокофьевна говорит голосом таким вкрадчивым:
- Семён Семёнович... А вам не жарко?
Я аж вспотел. Думаю: "Всё, чувствует! Сейчас милицию вызовет за хулиганство в замкнутом пространстве!"
И от страха, граждане, я не выдержал. Вышло у меня это... незапланированно. Звук был такой — будто кто-то в трубу резиновую дунул. Пррру-у-ух!
В лифте эхо пошло. Гулко так.
Я стою, красный, как рак варёный. Хоть сквозь пол провались. Думаю: "Ну всё, Семён. Жизнь кончилась. Завтра весь дом будет знать, что ты в лифте свинство устроил".
И тут Людмила Прокофьевна делает шаг ко мне. Я зажмурился, жду пощёчины.
А она мне шепчет прямо в ухо:
- Семён Семёнович... А вы, оказывается, мужчина с темпераментом.
Я глаза открыл. Она на меня смотрит, губы облизывает.
- Знаете, - говорит, - я таких мужчин люблю. Без комплексов. Настоящих.
Я, граждане, опешил. Стою, как истукан. А она руку мне на плечо кладёт и говорит:
- Ну? Чего замолчали? Давайте ещё. Мне нравится этот звук. Такой... брутальный.
Тут у меня в голове всё перепуталось. Я думал - позор, а оказалось - успех. Организм, видать, понял, что надо поддержать хозяина, и выдал второй залп. Ещё мощнее. Прр-бабах!
Людмила Прокофьевна аж застонала от удовольствия:
- Ох, Семён... Какой вы зверь!
И в этот момент лифт дёрнулся. Свет зажёгся. Двери открылись - мы на третьем этаже.
На пороге стоит муж её, дядя Вася. Здоровенный, с авоськой, где водка звенит.
Смотрит он на нас. Мы стоим прижавшись, я красный, она раскрасневшаяся, глаза безумные.
Дядя Вася спрашивает:
- Чего это вы?
А Людмила Прокофьевна, не растерявшись, говорит:
- Да вот, Вася... Семён Семёнович мне анекдот рассказал. Такой смешной, что мы чуть не лопнули! Правда, Семён?
Я вылетел из лифта, как пробка из шампанского.
- Правда, - говорю. - Анекдот. Про газы.
И бегом домой.
Сижу теперь, граждане, и думаю. Вроде бы позор, стыдоба на всю жизнь. А с другой стороны - я теперь в глазах Людмилы Прокофьевны - "брутальный зверь". И дядя Вася ничего не заподозрил.
Мораль тут такая: иногда то, что кажется тебе полным провалом, на самом деле - твой звёздный час. Главное - вовремя нагнуться и не сказать, что это суп виноват. А лучше вообще суп не ешьте. От него одни неприятности, а пользы - ноль.