Слушайте и скачивайте наш подкаст вот тут
Приветствую все домашние церкви, которые сейчас с нами на связи!
Еще одним видом покаяния, появившегося и развивавшегося в монастырской ограде, была т.н. дисциплинарная исповедь, которая совершалась в случае общественных провинностей перед всеми насельниками монастыря. Такого рода исповедь в монастырский обиход вводил св. Василий Великий, считая, что она должна стать повседневной обязанностью для инока. По его представлению это должно совершаться примерно так: «По прошествии дня, и по приведении к концу всякого дела телесного и духовного прежде упокоения совесть каждого должна быть подвергнута испытанию собственного его сердца. И если было что противное долгу, или помышление о запрещенном, или слово неприличное, или леность в молитве, или нерадение к псалмопению, или пожелание мирской славы, да не скрывается поступок, но да будет объявлено обществу, чтобы немощь увлеченного в таковое зло была уврачевана общею молитвою».[1]
Как это происходило внешне, описывает прп. Иоанн Кассиан Римлянин, повествуя как, например, «если кто по какому-либо случаю разобьет глиняный кувшин, которым пользовались все, того за свою небрежность обязывают принести публичное покаяние: во время общего собрания братьев на молитву, повергшись на землю, он должен просить прощения у всех и получить его по окончании богослужения».[2]
Не нужно путать даный вариант покаяния с т.н. коллективным, практика которой была широко распространена в нашей Церкви в советское время, когда индивидуальная исповедь заменялась общей, но без оглашения личных грехов. В таком случае священник обращался к кающимся с кратким назидательным словом, затем прочитывал молитвы из сакраментального чина исповеди и типовой перечень грехов, по окончании которого каждый кающийся подходил к нему под епитрахиль для получение разрешение от грехов, которых он не называл. И хотя в 1929 году вышло постановление Свящ. Синода, с осуждением злоупотреблений при проведении такого рода общей исповеди, однако она до сих пор практикуется в некоторых храмах с чтением разрешительной молитвы над всеми сразу.
И тут вспоминается та форма публичного покаяния, которую практиковал св. прав. Иоанн Кронштадтский, оказавшись в ситуации, когда к нему на исповедь стали приходить тысячи людей одновременно. В связи с этим он направил прошение в Святейший Синод, прося разрешения совершать коллективную исповедь без индивидуального выслушивания грехов каждого кающегося и с правом давать общее отпущение грехов согласно существующему чинопоследованию. А получив разрешение, он стал предлагать исповедующимся озвучивать перед ним все свои грехи вслух. Данную форму исповеди некоторые стали именовать харизматичной, хотя это всего лишь вариант публичной исповеди первых столетий бытия христианской Церкви, которая совершалась кающимися перед епископом и в присутствии всей общины.
Что же касается монастырской публичной исповеди, которая является темой нашего разговора, то она представляла собой исключительно дисциплинарную меру, имея несакраментальный характери касаясь главным образом нарушения монастырского устава, а не личных грехов против христианской нравственности. Для исправления личных недостатков чаще всего использовалась частная исповедь перед настоятелем или лицом, получившим от него на это благословение, а при допущении более тяжких форм греха чаще всего следовало отлучение от монастырского сообщества в виде изгнания из монастыря.
При дисциплинарной же форме покаяния на первый план становится не суд и наказание за грех, а пастырски-исправительное воздействие. Кстати говоря, в таком случае иноку не только нельзя было скрывать своих прегрешений от монастырского сообщества, но и умалчивать об успехах своей духовной жизни. Среди правил св. Василия Великого есть и такое, согласно которому «необходимо сообщать свои мысли единодушным и доказавшим свою веру и разум отцам, чтобы или погрешительное было исправлено, или правильно сделанное подтверждено, дабы избежать осуждения, постигающего тех, которые мудры в себе самих».[3]
Монастырское общество не только имело право, но и считало своей обязанностью испытывать каждого в том, «что он сделал, с какими людьми имел встречи, какие вел с ними разговоры, какие в душе его были помыслы, целый ли день и целую ли ночь проводил в страхе Божием; не погрешил ли в чем, не нарушил ли какого правила, и если нарушил, то принужденный ли внешними обстоятельствами или доведенный собственною беспечностью? И что исполнено правильно, то надобно подтвердить одобрением, а в чем допущена погрешность, то исправить тщательным и благоразумным наставлением».[4]
Отсюда берет начало и та оригинальная практика, так же относящаяся к дисциплинарному виду исповеди, как донос настоятелю о случайно узнаных грехах соседа. Согласно 46 правилу Василия Вел.: «Всякий грех должен быть открываем настоятелю или самим согрешившим, или узнавшим о грехе, когда сами они не могут уврачевать его по заповеди Господней. Ибо грех замалчиваемый есть гнойный вред в душе… Скрывать грех – значит готовить больному смерть… Поэтому нельзя скрывать грехи других, чтобы из братолюбца не сделаться братоубийцей».[5]
Так же и в Номоканоне Иоанна Постника сказано, что «кто знает тайный грех какого‑либо брата и не объявит настоятелю, подлежит той же вине, как написано: если видишь вора, то грабишь вместе с ним».[6]
Устанавливая такие правила, монашествующие хотели, чтобы данная мера служила как общей пользе, так и пользе согрешающего. Главное в этом деле не потворствовать греху и не действовать по страсти и тогда донос на грешащего, который сам по себе расценивается большинством из нас как грех против ближнего, становится одним из видов нравственной взаимопомощи.
Этой же цели должна служить и исповедь индивидуальная, в которой раскрывающий свою душу перед другим не только познает себя, но дисциплинирует себя, ибо одно знание того, что тебе придется рассказывать обо всем, что ты сделал и даже подумал, уже способно удержать от многих неразумных, а тем более постыдных действий и мыслей.
Особенная польза в такого рода исповеди ощутима в период напора греховных помыслов. Почему св. Игнатий Брянчанинов и наставлял современную ему монахиню: «Если хочешь стяжать крепость в невидимой брани, особливо против блуднаго духа, который, как и все духи, ловит в тайне, исповедуй, не стыдясь, твои поползновения старице твоей и исцелеешь».[7] Очевидно, что к такого рода исповеди прибегали не за разрешением, а за духовно-нравственной помощью.
И неважно, каким видом исповеди ты при этом пользуешься. Тут одна форма исповеди может заменять другую, не исключая ее. Ясно, что грехи, открытые всему монашескому обществу, уже излишне было исповедовать частным образом, так как лицо, принимающее ее, является участником того братского собрания, перед которым происходила открытая исповедь, и вместе с остальной братией помогало раскаявшемуся своей молитвой.
С другой стороны, так как принимающие частную исповедь – настоятель или заместитель его – так же способны уврачевать греховные недуги, то и такого рода исповедь, решая нравственно-воспитательную задачу, уже не нуждалась в исповеди открытой как в своем продолжении или завершении.
Следует отметить, что такого рода подход, когда не только запрещается прикрывать грехи брата, но и предписывается разглашать их, противоречил тем воззрениям монашества, согласно которым следует всячески скрывать грех ближнего, чтобы не только его не ранить, но и не ранить других, могущим произойти от этого соблазном.
Но данного рода «противоречие» объясняется разными интересами. В дисциплинарном виде исповеди преследуются интересы киновитства, когда исповедь споспешествует нравственной пользе монашеского общества в целом, а в старческом на первый план выступает личный интерес, когда исповедь служит средством очищения от грехов и спасения для каждого в отдельности.
К сожалению, первый подход давно уже забылся в монастырях. И может поэтому монастырское братство в наши дни представляет собой чаще всего форму без содержания, перестав быть такой семьей, в которой общие интересы предпочитаются интересам личным.
Подумайте над этим, а я пока прощаюсь с вами ненадолго. И до новых встреч.
[1] Подвижническое слово. PG. Т. 31. Col. 881; рус. пер.: Т. V. С. 69.
[2] Иоанн Кассиан. IV 16. 1. Ср.: еп. Феофан. Древние иноческие уставы. С. 564.
[3] Правила, кратко изложенные. Вопрос 227. Т. 31. Col. 1233; рус. пер.: Т. V. С. 295.
[4] Св. Василий Вел. Правила пространные. Вопрос 44. Ibid. Col. 1029–1032; рус.
[5] Правила пространные. Вопр. 46.
[6] Заозерский Н. А., Хаханов А. С. Номоканон Иоанна Постника… С. 90–91
[7] Св. Игнатий Брянчанинов. Собрание писем. № 137. С 239.