Слушайте и скачивайте наш подкаст вот тут
Приветствую все домашние церкви, которые сейчас с нами на связи!
Сегодня мы поговорим об иной форме покаяния, которая со временем приобрела статус сакраментальной, т.е. относящейся к церковным Таинствам.
Речь пойдет о совершаемой тайно от церковной общины и частным образом исповеди, использовавшейся при многократном допущении грехов, среди которых встречались как тяжкие грехи более легкой формы, так и грехи легкие более тяжкой формы.
Первоначально ее использовали для отпущения грехов, совершенных тайно от какого-либо постороннего взгляда, считая, что грехи, совершенные тайно, должны и исповедоваться тайно, тогда как публичной исповеди подлежат грехи известные другим. Но со временем тайная исповедь совсем вытесняет публичную, руководствуясь теми соображениями, что не следует грехи ближних делать предметом публичного церковного суда.
Св. Василиий Великий свидетельствует, что в его время «предстоятелям Церкви поверялись согрешившими сокровенные поступки, для коих нет иного свидетеля, кроме Испытующего тайны каждого».[1] Практиковал частную исповедь и св. Иоанн Златоуст, обращаясь к грешнику с такими словами: «Не принуждаю я тебя выступать как бы на театральную сцену, в присутствии многих свидетелей: мне одному расскажи свои тайные грехи, чтобы я излечил рану и избавил тебя от болезни».[2]
Внедрению в жизнь такой практике особенно содействовали монашествующие. Например, весьма популярный скитский подвижник преп. Пимен Великий на вопрос, хорошо ли скрыть падение брата, отвечал так: «Когда мы покроем падение брата своего, и Бог покроет наше падение, а когда обнаруживаем грех брата, то и Бог обнаружит наш грех».[3] А преп. Нил Синайский осудил диакона Хрисафия за недоброжелательное разглашение греха ближнего, заметив при этом, что «справедливость требовала не разглашать, но скрыть, сколько возможно, и исправить падшего советом и сострадательностию».[4] Данную позицию преп. Исаак Сирин объясняет следующим образом: «Прикрой падающего, если нет тебе вреда: и ему придашь благодушия, и тебя поддержит милость Владыки».
В дальнейшем эта мысль развилась в практику хранить тайну исповеди, чего в институте частной церковной исповеди первоначально не было или было, но не в такой категоричной форме, как это стало выглядеть сегодня, когда даже в соответствии Конституцией Российской Федерации, «священнослужитель не может быть привлечен к ответственности за отказ от дачи показаний по обстоятельствам, которые стали известны ему из исповеди» (ст. 3. ч. 7).
Причинами послужили человеческая немощь, охлаждение начальной ревности, отсутствие ненависти к своим грехам и, наоборот, присутствие и нарастание все большего самолюбия, тщеславия, гордости, а отсюда ложного стыда и страха. Пока были гонения, пока у каждого христианина ежедневно и ежечасно мелькала смерть пред глазами, до тех пор и не дорожил никто ничем в мире, лишь бы не лишиться Царства Небесного. Что ему было до того, что скажут люди? Вот что скажет Христос на Страшном Суде — это другое дело! И шли на все мучения публичной исповеди, забывая стыд и свою телесную немощь... Шли добровольно, шли и невольно. И никто не осуждал, не любопытствовал, не смеялся, не соблазнялся, но наоборот, все плакали и молились за грешников. Таково свойство истинной любви. Прошли гонения, настали мирные времена, появились и лень, и стыд (при бесстыдстве греха), и боязнь, и просто нежелание, и полное отвращение, и даже непонимание, зачем-де нужно такое острое покаяние. И пришлось Церкви сделать снисхождение — позволить исповедоваться тайно и тайно же нести епитимий. Со временем Церковь окончательно закрепила в своей практике тайную исповедь и стала охранять ее достоинство от болтливых, недостойных священнослужителей особыми правилами и прещениями.
Мало того. Тайну должен хранить и кающийся в отношении лиц, замешанных так или иначе в его грехах. В старых изданиях «Номоканона», в чине исповеди, после известного завещания («От сих всех отныне должен еси блюстися...») вставлено наставление духовнику о том, что недозволительно ему при подаче кому-либо совета относительно какого-нибудь недоуменного вопроса называть для примера имя другого грешника, находящегося в подобном состоянии и несущего известную епитимию. «Номоканон» называет грех против сего не меньше как Иудиным предательством.
Первыми же тайну исповеди стали соблюдать в монашеской среде, в которой дело обставлялась так, что исповедь слышал лишь принимающий ее с обязательным условием не раскрывать тайны исповедающегося. Мы уже говорили, что именно монашествующие стали противиться публичной исповеди из боязни соблазна, всеми силами стараясь прикрывать чужие грехи. Связано это было еще и с тем, что в согрешившем они видели не преступника, которого следует карать, а больного, который нуждается в лечении.
В этом и состояла привлекательность частной исповеди, которая побуждала грешника безбоязненно и вполне откровенно признаваться в грехах в уверенности, что всё им сказанное останется неизвестным для других.
А еще, в отличие от публичного вида покаяния связанный с покаянием тайным процесс стал индивидуальным, исключающим участие общины в этом деле. В такой форме покаяния разрешение от грехов стало допускаться не после завершения срока исполнения епитимии, а сразу же после их оглашения перед принимающим исповедь священником, использующим в таком случае т.н. «разрешительную» молитву, констатирующую факт прощения грехов.
Что до епитимьи, то она стала использовать не в обязательном порядке и в виде разного рода аскетических упражнений. При этом она не только утратила свое первоначальное значение как очищающего средства, но и приобрела облегченную форму, выражаясь не столько в продолжительности покаянных подвигов, сколько в создании через них покаянного настроения. И когда кающийся приходил к какому-нибудь авве Пимену с намерением «каяться три года», то слышал ответ, что «если человек покается от всего сердца и более уже не будет грешить, то в 3 дня Бог его примет».[5]
Дошло даже до того, что некоторые перестали употреблять епитимии и в тех случаях, когда церковные каноны этого требовали. Так что в отличие от более ранних эпох наложение епитимий в этом типе исповеди постепенно приобрело символический характер. И вместо тяжелых аскетических подвигов основным видом епитимии стало прочтение определенного количества молитв, а критерием покаяния - правильная исповедь (представляющая собой полное перечисление грехов, сопровождающееся сердечным сокрушением).
Все это не могло не содействовать популяризации такого формата покаяния, который и стал получать распостранение с середины III века так, что к началу VI века оказался единственной принятой формой исповеди, сопряжённой с соблюдением молчания обо всём при ней открытом.
Причем, это касается не только Восточной Церкви, но и Западной, где под влиянием схоластического богословия такого рода исповедь становится не просто одним из возможных типов исповеди, но единственным действенным благодаря наличию тайносовершительной формулы в его составе.
Данный подход, при котором кающийся должен исповедать все смертные грехи, как тайные, так и явные, предполагает, что грехи несмертные перечислять необязательно, хотя и полезно.[6]
В прежнее время для последнего рода грехов существовала другого рода исповедь, считавшаяся хотя и несакраментальной, но все же необходимой. Что это за исповедь и как она формировалась мы поговорим в следующий раз.
[1] См. толкование на пророка Исайю. Т. 2. Гл. 10. Ст. 19. С. 280.
[2] Св. Иоанн Златоуст. Т. III. Ч. 2. IV беседа о Лазаре. С. 552.
[3] Патерик, изложенный по главам. Гл. 9, § 20. С. 185.
[4] Aποκρ. 236. Р. 128–129; рус. пер.: С. 178.
[5] См.: Патерик, изложенный по главам. Гл. 10, § 55. С. 207–208.
[6] При этом закрепилось убеждение, что прощаются лишь исповеданные грехи, в то время как непрощенными остаются лишь сокрытые.