Процветание — это не чувство. Это материал. Осязаемый, плотный, как дорогой паркет под босыми ногами, как тяжелая шелковая портьера, отсекающая уличный шум, как идеальная бесшумность работы всех механизмов в доме. Моя жизнь была выстроена из таких материалов. Муж, Артем, — успешный архитектор, чьи проекты меняли силуэт города. Наша дочь училась в престижной школе с углубленным английским. Мои дни были наполнены правильным, спокойным смыслом: планирование меню, йога, благотворительные галерейные вечера, где моя роль заключалась в изящной улыбке и умении поддержать беседу об абстрактном экспрессионизме. Прошлое, то далекое, студенческое, пахнущее дешевым пивом и пылью общаги, было аккуратно упаковано, запечатано и отправлено на чердак памяти. Иногда, в редкие моменты бессонницы, я разрешала себе краем сознания коснуться того времени — как архивной коробки, не предназначенной для вскрытия. Звонок раздался в один из таких идеальных, прозрачных дней. Я только что вернулась с фермерского рынка, разгружала авоськи с эко-зеленью. Незнакомый номер на экране.
«Анна Сергеевна?Говорит майор Сорокин, отдел по раскрытию убийств прошлых лет. Вам удобно говорить?» Голос был ровным,профессиональным, без эмоций. Таким тоном говорят о просроченной квитанции. У меня похолодели пальцы, вцепившиеся в ручку плетеной корзины. «Вам нужно подойти для дачи свидетельских показаний.По делу об убийстве Алексея Кириллова. 2008 год». Воздух вырвался из легких,словно от удара под дых. Леша. Имя, которое я не произносила вслух больше десяти лет. Не «бывший парень». Это звучало слишком мелко. Первая, всепоглощающая, болезненная любовь. Тот, с кем мы мечтали уехать на море и жить в палатке..
«Но…я ничего не знаю. Мне сказали, это был несчастный случай. На стройке», — услышала я свой голос, тонкий и неузнаваемый.
«В деле есть новые обстоятельства.Вы упоминались в его личных записях. Будем ждать вас завтра в десять». Артем вернулся домой поздно, привычно, принес аромат дорогого виски и свежего ночного воздуха. Я, как заведенная автомат, накрыла на стол, разогрела ужин. Руки совершали правильные движения, а внутри все было пусто и звонко, как в ракушке, где слышен только гул океана страха.
«Кто звонил днем?»— спросил он, разливая суп.
«Полиция»,— сказала я и сразу увидела, как его рука, широкая, уверенная, с дорогими часами на запястье, замерла на доли секунды. Почти неуловимо.
«О?По какому поводу? Опять эти мошенники с кредитами на чужое имя?» «Нет.По старому делу. Про Лешу Кириллова». Тишина за столом стала густой и плотной.Он медленно поставил супницу. «Леша?— переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, растерянное удивление. — Но это же было вечность назад. Несчастный случай. Что они там раскопали?» «Не знаю.Сказали, будут новые обстоятельства». Он вздохнул,протянул руку через стол, накрыл мою ладонь своей. Его рука была теплой, сухой, надежной. «Не волнуйся, мышка. Это формальность. Закрывают старые архивы, наверное. Поедешь, скажешь, что ничего не помнишь, и все. Давай не будем портить вечер». В участке пахло пылью, дешевым кофе и немытой мужской скукой. Майор Сорокин, мужчина лет пятидесяти с усталым, но невероятно внимательным взглядом, пригласил меня в кабинет. На столе лежала папка с потрепанным корешком. «Дело №… об убийстве Кириллова Алексея». Сердце заколотилось где-то в горле. «Анна Сергеевна,вы подтверждаете, что находились в близких отношениях с погибшим в период с 2005 по 2008 год?» Я кивнула,не в силах вымолвить слово. «Он упоминал о каких-либо угрозах?Конфликтах?» «Нет…Он был… Он был простым. Веселым. Конфликтовал разве что с бригадиром на стройке из-за задержек зарплаты». «А ваш нынешний супруг,Артем Львович, был с ним знаком?» Ледяная игла прошла по позвоночнику.«Они… пересекались. Артем тогда уже заканчивал архитектурный, подрабатывал на той же стройке, но инженером. Они не дружили». Следователь кивнул,открыл папку. «Мы провели повторную экспертизу. Версия о несчастном случае несостоятельна. Удар, приведший к смерти, был нанесен сзади, тяжелым удлиненным предметом. И есть одна деталь». Он достал фотографию. Чёрно-белую, криминальную, не для слабонервных.
Я взглянула — и мир провалился в черную, беззвучную пустоту.
Макс. Мой Леша. Лежал на голой земле, в позе, неестественной для живого. Но не это было самым страшным. Страшным было его лицо, которое я помнила смеющимся, и цепочка на его шее. Тонкая, серебряная. С кулоном. В форме якоря. Я подарила ему этот якорь на наши первые полгода. «Чтобы ты был моей надеждой», — сказала я тогда, и он поклялся никогда его не снимать. На этой фотографии он его не снял. Даже в смерти. Воздух перестал поступать в легкие. Перед глазами поплыли круги. Я услышала свой собственный голос, доносящийся как будто из глубокого колодца: «Его… не было на месте преступления. Этой цепочки. Когда я его… когда его нашли, мне сказали, личных вещей при нем не было». Следователь внимательно на меня посмотрел.«Совершенно верно. В описи вещей, изъятых с места происшествия, этот кулон не значится. Кто-то его снял. Возможно, тот, кто его убил. Сувенир на память». В ушах зазвенело. В висках застучал молот. И перед глазами, поверх криминальной фотографии, встала другая картинка. Три дня назад. Гараж. Я искала старые лыжи для дочери. В углу висела его старая, заброшенная рабочая куртка — та самая, с той самой стройки. Из рукава что-то блеснуло и упало с тихим звоном на бетонный пол. Я наклонилась, подняла. Серебряный якорь. На цепочке. Я тогда удивилась, улыбнулась. Подумала — странно, почему он его здесь хранит? Забыл? Потом, вечером, спросила невзначай: «Артем, а что за якорь у тебя в старой куртке?» Он, не отрываясь от планшета с чертежами, плечами пожал: «Какая разница? Какая-то ерунда. Выброси, если мешает». Выброси. Я не выбросила. Зачем-то положила в шкатулку для безделушек. Как деталь из параллельной вселенной, не имеющую смысла. Теперь эта деталь обрела чудовищный, кристально ясный смысл. «Анна Сергеевна, вам плохо?» Я покачала головой,сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали. «Я… я все сказала. Я больше ничего не помню». «Мы будем продолжать расследование.Возможно, ваши показания понадобятся снова. И… осторожнее», — он сделал паузу, глядя на меня так, словно видел насквозь. «Иногда прошлое бывает опаснее, чем кажется». Домой я ехала в такси, глядя на мелькающие витрины своего благополучного района. В кармане пальто лежал холодный металлический якорь. Я достала его, сжала в ладони так, что острые края впились в кожу. Этот кусок серебра был мостиком. Связующим звеном между двумя трупами. между прочим парнем, который мечтал о море, и моим мужем, который проектировал небоскребы. Между моей прошлой, настоящей любовью и моим нынешним, уютным адом. Он встретил меня у двери. Обычно. На нем были мягкие домашние брюки и свежая рубашка. Из кухни доносился аппетитный запах. «Ну как? Отмазались?» — улыбнулся он, целуя меня в висок. Его губы были теплыми. Его руки пахли мылом и уверенностью. В этот момент я увидела его. По-настоящему. Не успешного архитектора, не заботливого отца. А того парня со стройки, который с завистью смотрел на нас с Лешей. Которому было мало его чертежей, ему хотелось всего, всегда, немедленно. И который убрал с дороги то, что считал помехой. Возможно, не планировал убивать. Просто ударил. А потом увидел блеск на шее и взял «на память». Как трофей. Как доказательство своей победы. И построил на этой победе нашу общую жизнь. Мой покой, мой достаток, мое неведение были фундаментом, замешанным на крови моего первого счастья. «Ничего важного, — сказала я, и мой голос звучал удивительно ровно. — Архивная проверка. Закрывают дело за истечением срока». Я прошла на кухню, поставила чайник. Чувствовала его взгляд у себя за спиной. Вопрошающий, оценивающий. «Уверена?Ты какая-то бледная». «Устала просто».Я обернулась, встретилась с ним глазами и улыбнулась. Самой естественной, самой любящей улыбкой, на какую была способна. «Спасибо, что беспокоишься». В эту секунду я приняла решение. Не сознаться. Не кричать. Не звонить следователю. Потому что правда не воскресит Лешу. Она убьет нашу дочь. Уничтожит наш мир, выстроенный с таким трудом. Она сделает меня вдовой убийцы и соучастницей по умолчанию. Я прикусила язык, буквально, до боли, и почувствовала на нем новый вкус. Вкус страха. Вкус лжи, которая теперь будет нашей общей пищей. Вкус молчаливого соучастия, которое стало моей пожизненной каторгой. Я подошла к окну, сжав в кармане холодный якорь. Теперь он был не символом надежды. Он был оковой. Цепью, намертво приковывающей меня к человеку, который спит рядом. К его тайне. К нашему общему проклятию. И я поняла, что буду хранить ее так же бережно, как он хранил этот кулон. Потому что ящик Пандоры уже открыт, и единственный способ существовать дальше — сделать вид, что мы не видим вырвавшихся на свободу демонов. Даже если их дыхание ощущается на своей шее каждую секунду оставшейся жизни.