Тишина после его возвращения была иной. Не той, тяжёлой, давящей тишиной ожидания и страха, которая стояла в квартире все шесть месяцев, пока он был «на лечении». Это была тишина облегчения, вымотанная, почти бесплотная, но все же наполненная хрупким, как первый лед, миром. Мы его купили. Заплатили сполна. Я распродала всё, что не было привинчено к полу: машину, свадебные сервиз, доставшиеся от бабушки серьги. Закопала себя по уши в кредиты, договора на которых моя подпись дрожала, как в лихорадке. Каждый платеж был гвоздем в крышку моего финансового гроба, но я забивала их с радостью, с исступлённой надеждой. Он жив. Он здесь. Он «здоров». Сам диагноз прозвучал как взрыв в маленькой, уютной вселенной нашей кухни. Он скорчился, схватившись за бок, лицо стало цвета влажного цемента. «Острая боль», — прошептал он. Врач в платной клинике, куда мы помчались ночью, после долгих обследований, вынес вердикт с каменным лицом: «Образование. Сложной локализации. У нас такое… не берутся. Нужны специалисты, технологии. Европа, Израиль». Мир сузился до этих слов. До цифр в смете, которая не умещалась в голове. До его глаз, в которых я видела отражение собственного ужаса. «Я не хочу умирать», — сказал он тогда, и его пальцы вцепились в мою руку. Это «не хочу» стало моим законом, моей религией, оправданием для любого следующего шага. Процесс был кошмаром наяву. Переводы, поиск клиник, бесконечные консультации по скайпу с невозмутимыми голосами из-за границы. Он сдался, опустил руки, предоставив всё мне. «Ты сильная, ты справишься», — говорил он, лежа на диване, и его пассивность я принимала за шок, за слабость больного. Я справилась. Организовала невозможное. Последний кредит был самым большим — под залог квартиры. Но разве могла я колебаться? В самолёт он садился бледный, похудевший, обнял меня на прощание так, будто не надеялся вернуться. Моё сердце разрывалось на части, но я верила. Верила в чудо, в науку, в нашу любовь, которая, как в плохих мелодрамах, должна была победить смерть. И чудо случилось. Через полгода он вернулся. Не тот, что уезжал. Загорелый, с легкой, спортивной походкой, с какой-то новой, тихой уверенностью в глазах. Отчёты были на руки: «ремиссия», «успешная экспериментальная терапия». Я плакала, целовала эти листы, как святые мощи. Мы начали нашу жизнь «после». Жизнь, отягощенную долгами, но озаренную благодарностью. Он был нежен, внимателен, помогал по дому. Говорил, что заново учится ценить каждый день. Я видела в этом исцеление души, перерождение. И глупая, я верила. Пришла не с криком, а с тихим шелестом бумаги. Год спустя, в субботу, я решила разобрать балкон — ту самую свалку памяти, куда летело всё, что было «до». Вытаскивала коробки с книгами, старыми журналами. И в одной из них, под стопкой моих университетских конспектов, лежал его старый, уже недействительный, потертый на уголках паспорт. Я взяла его в руки, улыбнулась — вот же, бережёный, я ведь его искала когда-то, чтобы сдать на уничтожение при получении нового. Листала механически, с легкой ностальгией. Вот наша первая совместная виза в Турцию. Вот штамп из Египта. И вот… страна. Та самая. Клиника. Надежда. Я замерла, вглядываясь. Штампы въезда и выезда. Даты. Мозг, заточённый под финансовые отчеты, мгновенно произвел вычисление, прежде чем сердце успело понять.
Дата въезда: 14 месяцев назад.
Дата выезда:через неделю после въезда.
За год.За целый, полноценный год до того вечера на кухне, когда он согнулся от «острых болей». До визитов к врачам, до слёз, до моего первого звонка в банк. Сначала непонимание. Ошибка? Фальшивый штамп? Но бумага, печать, всё выглядело совершенно подлинным. Потом, как ледяная вода, хлынула догадка, смывая всё на своём пути. Он не ездил туда лечиться в прошлом году. Он ездил туда… просто так. Отдыхать. Путешествовать. Зачем? Я, как лунатик, пошла в комнату, взяла его новый паспорт. Открыла на той же стране. Чисто. Никаких старых штампов. Только аккуратная виза, выданная уже после «диагноза», и штампы нашего спасительного, полугодового «лечения». В голове, с неумолимой, кристальной ясностью, начала складываться картина. Ужасающе простая и гнусная. Он был там. Год назад. С кем? Один? Неважно.. Нужен был способ вернуться. Надолго. Легально. Не вызывая вопросов у жены, которая верит в счастливый брак. И тогда родился План. Гениальный в своем цинизме. Болезнь. Неизлечимая, сложная, требующая именно той страны, где его ждало… что? Новая жизнь? Любовница? Просто свобода?Моя любовь, мой страх, моя готовность на всё стали идеальным топливом для этой машины. Его «болезнь» была спектаклем. Мои слезы — реквизитом. Кредиты, долги, проданные вещи — бюджетом этой постановки. Он не покупал лечение. Он покупал себе год спокойного, финансируемого мной отсутствия. А заодно — и моё финансовое порабощение на десятилетия вперед. Ведь как может выздоравливающий муж, едва избежавший смерти, сразу пойти на тяжелую работу? Нужно время. Год, другой. А платить по кредитам надо сейчас. Я села на пол балкона, зажав в руках два паспорта. Старый, с уликой. И новый, с ложью. В ушах стоял не крик, а тот самый его шёпот в больнице: «Я не хочу умирать». Он не лгал. Он просто не хотел умирать в нашей скучной, обременительной для него жизни. И он «выжил». Ценой моей. Он не боролся с раком. Он боролся со мной. И победил. Теперь я сижу за кухонным столом, а он наливает мне чай, спрашивает, не замёрзла ли я на балконе. Его лицо искренне, заботливо. Он великолепный актёр. Или эта забота — часть отложенной платы, крохи от огромного долга, который он на мне видит? Я смотрю на него и вижу не мужа. Вижу режиссера, поставившего спектакль, где я сыграла роль наивной дуры, расписавшейся в своей нищете. Вижу смету, где строка «стоимость жизни жены» оказалась ниже, чем «стоимость годового отпуска в другой стране». И самый страшный вопрос теперь не «как жить с этим предательством?». Самый страшный вопрос: что делать с этим знанием? Сбросить маску, устроить скандал, вывалить на него улику? Но что это даст? Кроме его лживых оправданий и моего окончательного краха как женщины, которую не только предали, но и осмеяли? Долги останутся моими. Квартира — в залоге. Молчать? Нести этот груз, играть дальше в его игру, смотреть, как он «наслаждается вторым шансом», купленным на мою разоренную жизнь? Каждый его вздох облегчения, каждое его «как хорошо, что всё позади» будет новым ударом. Я беру чашку с чаем. Рука не дрожит. «Спасибо», — говорю я. И впервые за всю нашу совместную жизнь это слово наполнено не теплом, а тихим, стальным холодом осознания. Война еще не объявлена. Но я только что нашла на вражеской территории его секретный план. И теперь мне нужно решить, какую цену он заплатит за то, что купил себе жизнь, поставив на кон мою.