В последние дни информационное пространство буквально взорвалось обсуждением поступка известного бойца. Речь идёт о ситуации, которая, казалось бы, должна была остаться личным моментом скорби, но превратилась в медийное событие с весьма противоречивыми оценками.
Итак, что же произошло? Дагестанская пресса в один голос восхваляет Хабиба Нурмагомедова: мол, какой молодец, достойно почтил память погибшего таджикского школьника прямо в здании аэропорта, да ещё и справедливо указал отечественным журналистам на их молчание по поводу этой трагедии. Сам спортсмен в своих соцсетях подчёркивает: дескать, совершал намаз скромно, где-то в сторонке, никого не беспокоя, а тут налетели всякие медиа с комментариями, хотя о преступлении в школе – якобы никто слова не сказал.
Вот только возникает резонный вопрос, который напрашивается сам собой. Если человек действительно молился тихо-мирно, в уголочке, не привлекая внимания, то каким волшебным образом об этом узнала вся страна от Калининграда до Владивостока? Кто-то специально снимал? Кто-то целенаправленно распространял информацию? Странная какая-то получается «тихая» молитва, не находите?
И второй момент, который вызывает недоумение. Интересно, какие именно СМИ и каналы имеет в виду Нурмагомедов, когда говорит о замалчивании трагедии? Да у нас в стране несколько суток только об этом все и говорили. Кто только не выражал соболезнования и ужас от произошедшего. Абсолютно все родители – независимо от национальности, вероисповедания или социального статуса – пребывают в шоке.
Трагедия не имеет национальности, и горе родителей понятно каждому, у кого есть сердце и дети.
Так что претензии о замалчивании выглядят, мягко говоря, странно и оторванно от реальности. Создаётся впечатление, что кто-то пытается заработать дополнительные очки популярности на чужом горе, прикрываясь благими намерениями.
Есть вещи, которые всегда оставались и должны оставаться за пределами публичного пространства. Речь о том самом внутреннем стержне, который не требует свидетелей и лайков.
Переживать утрату маленького человека – это естественное чувство для каждого, у кого осталась совесть и сердце. И знаете что? Это чувство не нуждается в театральных жестах и громких заявлениях. Люди всегда приходили в храмы, зажигали свечи, тихо произносили слова молитвы за ушедшую душу. Делали это без камер, без сторис, без постов с хештегами. Почему? Да потому что скорбь и обращение к Богу – это что-то очень интимное, сокровенное. Это не материал для обсуждения в комментариях и не повод собирать виртуальные реакции. Настоящее горе не кричит, оно молчит.
Я благодарен судьбе за то, что принял крещение и понимаю: истинная вера – это тихий разговор с Создателем, а не показуха на публику. Помните евангельских фарисеев, которых Спаситель обличал за их напускное благочестие? Они молились на площадях, чтобы все видели их «праведность». Вот именно такой подход мне чужд.
Настоящая духовность живет в тишине души, а не в шуме социальных сетей.
В современном мире религиозность некоторых групп превращается в показательное выступление, хотя истинная вера всегда была делом глубоко личным и интимным. Не случайно в Священном Писании содержится прямое предупреждение: «Когда молитесь, не будьте, как лицемеры». Эти слова Христа были обращены именно к тем, кто выбирал для своих молитв людные перекрестки и шумные площади, стремясь продемонстрировать окружающим собственную набожность. Суть предостережения проста и понятна — не превращайте разговор с Богом в театральное представление ради человеческих взглядов и одобрения.
И вот тут возникает закономерный вопрос, который многие задают себе, наблюдая за публичными персонами. Вспомните трагедию в «Крокус Сити Холле», где жертвами были и дети в том числе. А молился ли Нурмагомедов о тех погибших? Обращался ли он к Всевышнему за закрытыми дверями, когда не было рядом камер и микрофонов? Вопрос, конечно, риторический, и каждый может сам додумать ответ.
Но есть вещь, которая беспокоит, пожалуй, даже больше всей этой показухи. Хотелось бы, чтобы наконец-то оставили в покое память погибшего ребенка. Чтобы перестали использовать детскую трагедию как инструмент для пиара, как знамя для собственных целей.